Развод в 44. Я отомщу (СИ), стр. 43

— Что… ты слышала?

— Все, — ее губы плотно сжаты, а взгляд устремлен в окно.

Плечи высоко подняты, как у человека, который попал под ледяной дождь и никак не может согреться.

У меня перехватывает дыхание. Говорить тяжело, но я заставляю себя.

— Алиса… девочка моя… Я… мне жаль, что ты это услышала. Но…

— Нет, не надо, — она резко поднимает глаза на меня, голос срывается. — Не оправдывай его! Он предал меня! Он…

Она вдруг сдувается. Гаснет так же резко, как только что вспыхнула. Как будто держалась из последних сил, и все же сломалась.

— Я захотела отомстить ему, — говорит уже тише, почти шепотом. — Чтобы он ответил. Чтобы пожалел. Чтобы ему было так же больно, как и мне.

Ее слова выбивают у меня воздух из легких. Я вдохнула, а выдохнуть нечем. Совсем. Видеть ее такой невыносимо. Я должна что-то сказать, должна утешить ее. Как-то…

— Алиса… — запинаюсь, но все же заставляю себя продолжить: — Месть — это не выход…

Она не слушает. Продолжает рассказывать, глядя куда-то на ножку стола.

— Несколько дней назад… я рылась в бумагах в его кабинете, искала код от сейфа, — без тени стеснения признается она. — Мне нужны были деньги, а он не давал. Сказал, что я слишком много прошу. И я нашла бумагу. Копия показаний какой-то тетки…

Она не успевает договорить, как я уже понимаю, что это за бумага. Первая реакция — удивление. Откуда у Андрея показания Ирэны? Я не давала их ему, даже не показывала, только упоминала, что они существуют… Но догадка приходит быстро — вот как, скорее всего, адвокат добился подписания им отказа от фирмы. Наверняка Яшкин поделился с ним информацией и копией. Они же вместе работают…

А еще через секунду меня прошибает потом. В голове вдруг складывается пазл — Алиса хотела отомстить отцу, у нее был на него компромат, а теперь она сидит на моей лавочке, испуганная и… виноватая. Значит, она...

— Алиса, — спрашиваю я медленно, едва слышно — горло сдавило в страхе. — Что ты сделала с этой копией?

Она отвечает не сразу. Пауза кажется такой долгой, а напряжение таким сильным, что еще чуть-чуть, и я потеряю сознание.

Она заговаривает внезапно и поразительно спокойно. Что пугает еще сильнее.

— Я решила отнести ее в полицию.

Земля под ногами покачивается, как будто только что сошла с орбиты. Я хватаюсь за край стола. В голове за одно мгновение проносится, чем это может грозить мне — не Андрею, а мне, учитывая, что украденные деньги теперь у меня. И если полиция заинтересуется показаниями и возбудит уголовное дело…

Я, что, сяду вместе с ним?..

Глава 53. Слезы

Замерев в ужасе, я стою, будто приросла к полу, и не могу пошевелиться. Даже моргнуть. Только гляжу на нее — мою дочь, мою маленькую и такую сломанную подлым предательством отца, что сердце заходится от боли за нее.

И за себя, ведь ее мстительный порыв, ударив по Невоструеву, отрикошетит в меня. Отрикошетит так, что мало мне не покажется.

В голове белый шум, в котором глухо бьется всепропальщицкая мысль — это конец. Мне конец.

Если Алиса действительно отнесла компромат на отца в полицию, страшно представить, что начнется.

Уголовное дело? Допросы, проверки, очные ставки?..

В показаниях мое имя никак не фигурирует, но это отнюдь не гарантирует, что оно не всплывает позже. Одними показаниями Салтыковой в полиции не ограничатся, будут раскручивать историю и, конечно, выйдут на меня.

Ни Ирэна, ни — тем более — Невоструев не станут меня покрывать. Зачем им это?

Наоборот, они с радостью укажут на меня, если не как зачинщицу, то как того, кто получил выгоду от их грязных махинаций. И что я таким образом лишь не хотела позволить бывшему воплотить в жизнь свои планы по оставлению меня дочерей «без трусов», никто во внимание не примет. И слушать меня не станет. Разве что соседки по камере… Там, наверное, котируются подобные истории…

Столько всего успевает пронестись в мозгах, я уже вижу себя в тюремной одежде, почему-то оранжевой — всему виной американские фильмы, — пока сознание вдруг не переключается на более подходящую мысль — что с этим делать. Можно ли это остановить? Исправить?..

Ответ приходит быстро — надо звонить Алексею. Даже если он не может помочь, он должен знать, ведь тоже участвовал в этом, а значит, тоже под угрозой. В отличие от меня от встречался с Ирэной лично.

И Петру Валерьевичу. Адвокат мне нужен сейчас даже сильнее, чем при разводе. Если уголовка, конечно, его профиль…

Я настолько увлекаюсь своими душеспасительными мыслями, что даже не сразу замечаю, что Алиса вновь говорит. Паника в моей голове полностью глушит внешние звуки, но я вижу, что губы дочери двигаются, и заставляю себя прислушаться к ней. Она пережила ужасное предательство, я нужна ей сейчас. Со своей проблемой разберусь позже. Сначала Алиса.

— … сидела там, ждала, когда меня вызовут. А потом мимо меня проволокли какого-то дядьку с заломленными назад руками. Он кричал и матерился, и я… испугалась. И как будто очнулась.

Мое тело будто обмякает. Я не сразу осознаю, что снова дышу. Только когда ощущаю, как воздух обжигает горло. Я выдыхаю медленно, с дрожью, будто сбросив с плеч паллет кирпичей — отпустило.

— Вдруг подумала, что мало что понимаю в таких делах и могу сделать только хуже. Решила, что сначала должна рассказать все тебе. И пришла, — заканчивает она, глядя в пол у своих ног.

Отлепившись от стола, я обхожу его, присаживаюсь рядом и прижимаю дочь к себе. Шепчу, пряча лицо в ее волосы.:

— Ты все правильно сделала. Ты молодец, Алис…

Она не отвечает, но и не отталкивает меня. Более того — кажется, впервые за много месяцев обнимает меня в ответ и прижимается сама, еще крепче. Сжимает мои плечи и утыкается лицом в мой джемпер. Всхлипывает. Тихо, сдержанно, будто не хочет расплакаться, но и держать все в себе больше не может.

— Прости, мам… — выдыхает она между всхлипами, и голос ее дрожит. — Прости, что была такой… глупой. Грубой и слепой. Несправедливой. Я так часто говорила тебе гадости, постоянно злилась на тебя. А ты… ты все равно…

— Тсс, тише, — успокаивающе глажу ее по спине, по голове. — Это все уже неважно. Все уже прошло, Алис.

— Я просто… я… — не замолкает она, хоть и не может говорить, не может подобрать слова, но они и не нужны.

Мне и так все ясно.

Кто из нас не ошибается в свои четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать — кто?..

— Я думала, что ты любишь меня меньше, что твоя любимица Аня, а я… А папа… Мне казалось, он любит меня, действительно любит. И понимает. А оказывается… Почему я ничего не видела?! — она, отстранившись, смотрит на меня заплаканными глазами и лицо уже покраснело от слез.

Тушь размазалась, черные струйки стекают на подбородок и по шее скатываются в ворот белоснежного свитера. Я беру свою девочку за руку и веду к раковине, где умываю, как раньше, когда она была маленькой. Только так можно было успокоить ее и остановить слезы.

Это работает и сейчас. Вытеревшись полотенцем, она, судорожно вздохнув, смотрит на меня уже без всхлипов.

Видя, что ее истерика прошла и теперь она услышит то, что я скажу, я беру ее за плечи с двух сторон и, глядя в глаза, твердо произношу:

— Я люблю тебя, Алиса. Очень-очень люблю, слышишь? Не меньше, чем Аню. И всегда любила. Ты поняла?

Она кивает.

— Я тоже тебя люблю, мам, — ее голос снова срывается и я, качая головой, тшикаю. Она делает паузу, медленно вдыхает. — Я просто не умела этого говорить. И все делала наоборот…

Я снова обнимаю ее. Молчу, давая ей выговориться. Пусть выпустит все: боль, злость, стыд — пусть все уходит. Я приму их в себя, в свои руки, в сердце. Я справлюсь. Главное, что она здесь.

Моя девочка снова со мной.

И теперь уже навсегда.

— Хочешь, позвоним Ане? — спрашиваю, заглядывая ей в лицо. — Обрадуем ее?

Алиса вскидывает глаза, и на лице появляется почти детская улыбка — робкая, радостная.