Развод в 44. Я отомщу (СИ), стр. 42

Обычно мы сидели на втором этаже, но сегодня я сажусь внизу — здесь никого. Он появляется с точностью до минуты. Без пальто, в черном свитере под горло Андрей выглядит плохо. Изможденный, с впавшими щеками и тенями под глазами. Выглядит резко старше своих лет, хотя раньше казался молодцом. Не юнцом, конечно, но почти пятьдесят ему никто не давал.

Мы не обмениваемся любезностями. Он не заходит издалека, не спрашивает, как я. И я тоже не интересуюсь.

— Рассказывай, что хотел, — начинаю. — Времени у меня немного.

Он смотрит на чашку с эспрессо перед собой, потом поднимает глаза на меня. Во взгляде какая-то темная решимость.

— Я готов отказаться от претензий на опеку.

— Это я уже поняла. Меня интересуют твои условия, — уточняю сразу, потому что знаю этого человека.

Просто так он ничего не делает.

Он выдерживает паузу, потом усмехается криво:

— Деньги, конечно.

Берет из подставки салфетку и ручкой пишет на ней. Я считаю нули — три, четыре, пять…

Один миллион.

Долларов — он дорисовывает значок и крутит салфетку верхом ко мне. Но я и так уже все прочитала.

Смотрю на цифры. Потом на него.

— Это… что?

Он спокойно кивает:

— Это цена за то, что я уступаю тебе нашу дочь. Миллион американских рублей. Это даже не половина от того, что ты забрала у меня.

— Ты в своем уме? — голос звучит глухо, сдавленно. — Ты торгуешься ребенком?!

— Мне нужны деньги, ты знаешь. Я на нулях и в кредитах. Мне уже больше не дают ни денег, ни отсрочек, а платить нечем. Я… в общем, предлагаю тебе сделку. Это честно.

Честно.

Мне становится физически дурно от этого слова.

— Ты мне ее… продаешь? Как вещь?

— Нет! — отрицает резко. Потом выдыхает, успокаиваясь, и продолжает тише: — Это бартер. Равноценный обмен.

Долго смотрю на него, потом откидываюсь на спинку кресла, чтобы спросить у него о деталях:

— И как ты добьешься выполнения своей части сделки? Не ты все решаешь — последнее и главное слово за Алисой. Как ты добьешься того, чтобы на суде на назвала меня — поделишься деньгами?

— Все проще. Ты даешь мне деньги, а я убеждаю Алису, что ей лучше жить с тобой. Она прислушивается ко мне, ты знаешь. Я смогу ее убедить, и мы все получим желаемое. Я спасу бизнес, ты сохранишь дочь.

— А что получит Алиса? — я не могу поверить, что он так много говорит о себе, и так мало о ней.

Мне казалось, он любит ее, что их связь очень сильна. А она, оказывается, односторонняя. Любит только Алиса. И мне нестерпимо жаль ее в этот момент.

— Она не будет в проигрыше. С тобой и моими… твоими деньгами, — исправляется он, — она в конце концов поймет, что сделала верный выбор.

Во мне все клокочет. От ярости. От отвращения. От осознания, что человек, с которым я делила жизнь и дом, способен сидеть напротив и с мерзкой ухмылкой назначать цену за свое отцовство. За право быть с дочерью.

Мне хочется встать и уйти. Швырнуть ему в лицо эту сделку. Сказать, что за Алису мне не жаль никаких денег, даже всех, что есть, но я не стану ее покупать.

— Ты правда считаешь, что я заплачу тебе за нашу дочь?

Он не опускает взгляда.

— Если ты считаешь себя хорошей матерью, то заплатишь. Алиса стоит этих денег.

Меня мутит от его уверенности. Я встаю.

— Алиса бесценна, поэтому никакой сделки не будет. Мы увидимся завтра в суде. Если ты не хочешь, чтобы она жила с тобой, если у тебя просто нет на это средств, тебе придется сказать ей это честно. А главное — бесплатно.

Я прохожу мимо него, но он хватает мою руку.

— Что ты хочешь, Ксю? Что тебе надо? Чтобы я встал на колени — что?! — почти плюет он мне в лицо в крайнем раздражении, даже бешенстве — он не ожидал, что я его раскушу.

Он собирался избавиться от дочери и проблем с ней, да еще и поиметь денег за это. Ловкач…

Я вырываю руку и отталкиваю его от себя.

— Чтобы ты убрался из моей жизни и жизни моих детей. Навсегда!

Глава 52. Пазл

Я подъезжаю к дому уже в темноте, уставшая и будто опустошенная. В машине тихо играет радио, но я почти не слышу слов — голова гудит от накопившегося напряжения, а мысли глушат все посторонние звуки.

Встреча с адвокатом, на которую я поехала сразу после тошнотворного разговора с Невоструевым, прошла не так, как я рассчитывала. Я хотела услышать какой-то совет, хоть что-то конкретное в этом болоте неопределенности. Но беседа с Петром Валерьевичем не дала мне ни успокоения, ни четкого ответа — все будет зависеть от судьи.

От Алисы.

От того, насколько сильны мои аргументы, чтобы доказать, что со мной ребенку будет лучше. Доказать, не открывая всей правды о своем противнике.

И от того, хватит ли мне слов, чтобы убедить Алису, что я люблю ее. Что она важна мне, а я все еще, несмотря ни на что, нужна ей.

На вопрос, как высоки мои шансы выиграть завтра, он ответил обтекаемо:

— Шансы есть всегда. У вас, как у матери, есть свои очевидные козыри. Но и мнение девочки, учитывая ее солидный возраст, будет иметь очень серьезный вес при принятии судом решения. При прочих равных оно обеспечит перевес. И если бы мы могли использовать все, что знаем о его незавидном финансовом положении… это бы очень помогло.

И если раньше я была против того, чтобы трясти при всех его грязным бельем, после сегодняшнего «непристойного» предложения моя категоричность резко подсдулась.

Я пообещала подумать над этим до утра и сказать ему ответ до слушания. Нужно все взвесить. Это непростое решение. Если мы растопчем отца на глазах Алисы, она может возненавидеть меня еще больше, а это не то, чего я добиваюсь. Нужно найти баланс…

Погруженная в эти мысли, я паркуюсь недалеко от подъезда. Выключаю фары, выхожу из машины, хлопаю дверцей и только тогда вспоминаю про пакет с едой на переднем пассажирском — заехала по пути в супермаркет, потому что ужина дома нет, а я не ела с завтрака. В середине дня созерцала рожу Невоструева, а она не способствует аппетиту…

Забрав пакет, иду к подъезду. И едва не спотыкаюсь о бордюр, увидев знакомую фигуру на лавочке. Сердце, сделав кульбит, замирает, и я тоже.

Алиса.

Внутри все сжимается. Что она тут делает? Ее отец прислал? Будет просить спасти его, дать ему денег? Или…

Но приглядевшись к ее позе, как-то сразу понимаю, что ее привело сюда что-то другое. Что-то… непонятное. Дочь выглядит не как обычно, в ней нет ни привычной дерзости, ни вызова всему миру и мне в первую очередь. Она без наушников, в руках нет телефона и вообще, она кажется какой-то… смиренной. Или испуганной — сидит, руки на коленях, вся съежилась, будто в ожидании приговора или наказания... И даже взгляд, который она поднимает на меня, кажется затравленным. Мне даже видятся в нем слезы…

У меня сразу тянет в районе левой груди.

— Ты… — я делаю шаг к ней. — Ты меня ждешь?

Она кивает, и мне становится по-настоящему страшно за нее. Что бы ни случилось, что бы она ни хотела сказать, это должно быть очень важно. Настолько важно, что она как-то узнала, где я живу, пришла сюда и ждала меня. Хотя могла просто позвонить…

— Идем, — говорю я, сглатывая панику, — идем домой.

Алиса встает с лавочки медленно, как будто силы ее на исходе, и идет рядом, молча. Ничего не говорит и не смотрит на меня ни в лифтовом холле, ни в лифте, ни когда мы заходим в квартиру. Я ощущаю напряжение в каждом ее движении, в каждом вдохе и смыкании век — она вся как натянутая струна. И я «натягиваюсь» тоже.

— Алиса, что случилось? — спрашиваю, когда она проходит и садится на край дивана.

— Я слышала твой разговор с папой, — говорит она после длинной паузы, когда я почти была готова задать свой вопрос повторно. — Сегодня. Я была в кафе, мы с Лизкой ели пасту на втором этаже. Она первая увидела вас. Случайно.

Я стою напротив, замерев. Даже не дышу. То, что я чувствую сейчас, — не страх, не паника, не удивление. Это... все сразу. И сильнее всего — боль. Потому что она слышала.