Цена вечности (СИ), стр. 50

— Мальца через тень не неси, — сказал я. — Профессор у тебя в тени едва не замёрз, а ребёнок и вовсе не выдержит.

— Понял, барин, — Сенька перестал ухмыляться. — На руках его вынесу. Сам на улице рос, знаю, каково мальцу одному. Вытащу, хоть с вами, хоть без вас.

— Со мной, — ответил я.

Сенька кивнул и уставился в стену, и я заметил, как он украдкой вытер нос рукавом.

— Я, барин, мамку свою и не помню вовсе, — буркнул он. — Пусть хоть этот свою помнит.

Купленный кристалл я завернул в платок и запер в ящике стола в спальне, подальше от нас с Лизой.

Записку княгине Зарецкой я отправил ещё утром, сразу после ухода пристава. Ответ пришёл к трём часам на той же голубой бумаге и оказался короче вчерашнего письма.

— Везите, — прочла Лиза вслух и подняла на меня глаза. — Пусть кто-нибудь попробует войти в мой дом без приглашения. Так и написано, Сева.

Карета с гербом Зарецких подошла к чёрному ходу в сумерках. Гладышев в моей шубе поверх халата спускался по лестнице сам, держась за локоть Виктора, и на каждой ступеньке ворчал, что под руку водят одних невест.

У дверцы кареты он остановился и поманил меня пальцем.

— Голубчик, — сказал он. — Слепки эти не злые. Они просто застряли. Аникей говорил, что душу держит незавершённое дело. Дайте им понять, что дело их кончено, тогда они пойдут сами.

— Как же им это растолковать?

— Не знаю, — старик развёл руками. — Я физиолог, голубчик, а не изгоняющий. Только вы ведь как-то договариваетесь со своим лесом. Договоритесь и с ними. Тем более здесь их камни вынужденно держат, должно быть попроще чем с призраками.

Лиза поправила на нём шарф и застегнула верхнюю пуговицу шубы.

— Тимофей Петрович, у княгини пейте бульон, — сказала она строго. — Никакой наливки.

— Голубушка, говорят, наливка у Зарецких отменная.

— Бульон.

— Вот так всю жизнь, — пожаловался мне старик. — Только соберёшься пожить, а тебе бульон.

Виктор подсадил его в карету, и старик крикнул мне уже из окошка.

— И очки мои там поищите! На табурете у койки. Без очков у княгини мне и газету не прочесть.

Грач вернулся с конюшни к ужину и доложил, что рыжий снова крутился у ворот гостиницы.

— Сказал ему, как вы утром велели, барин, — Грач ухмыльнулся в усы. — Барин, мол, передумал и нынче ночным поездом едет домой, вещи уже на вокзал свезли. Рыжий аж в лице переменился. Сунул мне золотой и побёг.

— Куда побежал?

— Известно куда. К своим. — Грач подбросил монету на ладони. — Золотой я, барин, в общую кассу сдам. Это уже третий. Скоро на них лошадь купим.

Данила весь вечер просидел за столом и запирал свой огонь в шары, перекатывая каждый между ладонями. К ночи готовых шаров набралось шесть, и каждый светился изнутри ровным белым светом.

— На четыре часа хватит, — сказал он с гордостью. — А если кинуть с размаху, рванёт так, что на том берегу услышат.

— Кидать будешь только по моему слову, — напомнил я.

— Само собой, Всеволод Сергеевич.

Поздно вечером мы с Лизой остались в гостиной одни. Она села рядом со мной на диван и протянула мне руку с браслетом.

— Давай попробуем, — сказала она.

Я закрыл глаза и ушёл в себя поглубже, туда, где прежде сидел Вельский. Браслет на запястье потеплел, и меня сильно и уверенно потянуло наверх, к её голосу.

— Чувствуешь? — шепнула Лиза.

— Чувствую. Только тяни сильнее, когда придёт время. Тварь будет тянуть в другую сторону.

— Сева… — Лиза помолчала. — А если ты забудешь, как меня зовут?

— Тогда напомни. Громко.

— Я тебе так напомню, что весь Остров услышит.

Реку покрывал толстый, заметённый снегом лёд, и я шёл по нему за Сенькой, повторяя его следы.

Лиза шла рядом, держась за мой локоть, и браслеты у нас на запястьях молчали. Виктор шагал последним и то и дело оглядывался на тёмный берег.

Грач держал наготове свой бронзовый жезл и шёл неслышно. Данила прятал огонёк в кулаке, и сквозь пальцы у него пробивался розоватый свет.

— Держит лёд? — шепнула Лиза.

— Держит, — ответил Виктор, не сводя глаз с берега. — Под нами дно близко, я его ногами слышу.

— Всеволод Сергеевич, — Данила догнал меня. — А если там темно будет, мне свет пускать?

— Только когда скажу. Темнота там может оказаться нашей.

Старые дубы на Островах отозвались мне ещё с середины реки. Земля под ними дышала глубоко и сонно. Я чувствовал её даже сквозь лёд, но силы она мне не давала — здесь приходилось рассчитывать только на свой запас.

Арку у самой воды я разглядел не сразу. Её заложили кирпичом лет тридцать назад, а то и больше, и снег намело на кладку до половины.

— Ломать шумно будет, — шепнул Виктор, ощупывая кирпичи. — Раствор старый, а держит крепко.

— Ломать не будем, — ответил я. — Попросим.

Я положил ладонь на мёрзлый берег рядом с аркой и позвал ближний дуб. Корни его прошли под кладкой, поднялись изнутри и бережно, по одному, вытолкнули кирпичи наружу, в снег.

— Стереги выход, — сказал я Грачу. — Начнётся — позову.

— Постою, барин, — Грач встал сбоку от проёма и поднял жезл. — Если что, свистну. А позовёте, так накрою спящих куполом, что и мышь мимо не проскочит.

За аркой начинался низкий сводчатый ход, и пахло в нём сыростью и старым вином. Сенька скользнул тенью вперёд, и через десяток шагов из темноты донёсся его шёпот.

— Барин, тут светло. Сами гляньте.

Ход вывел нас в длинный погреб под низкими сводами.

На винных стойках рядами лежали такие же кристаллы, что и в аптеке, и я насчитал несколько сотен. Все до одного они тлели изнутри бледной зеленью.

Посреди погреба на дубовой бочке стоял тот самый выдвижной ящик из постамента. Зелёный свет поднимался из него ровным столбом до самого свода.

Вторым зрением я увидел, что из-под свода, оттуда, где над нами лежала палата для бедных, в погреб спускаются серые нити. Все они сходились к ящику, и по каждой медленно стекала чужая жизнь. От камней к каждому кристаллу на стойках тянулась своя светлая жилка.

В полу у дальней стены темнел колодец с чёрной водой, которая была неподвижной и гладкой, как стекло. Туда, вниз, уходили жилы из стен, те самые, что я видел в палате под свежей побелкой.

Виктор присел на корточки и приложил ладонь к каменным плитам пола.

— Пол тонкий, Сева, — шепнул он. — Под плитами кладка в два кирпича, а дальше ил да вода. Вскрою, только скажи.

Лиза первой заметила нишу в стене, а в ней кровать, сколоченную из бочарных досок. Под самым сводом ниши я разглядел зарешёченное окошко на уровне земли.

На кровати, свернувшись под казённым одеялом, спал мальчик лет пяти. На его груди я увидел кристалл, от которого в стену уходила серая нить.

— Митенька, — шепнула Лиза и опустилась рядом на колени.

Она сняла кристалл с груди мальчика и отбросила в сторону.

Мальчик глубоко и длинно вздохнул во сне, и щёки его слабо порозовели.

Сенька встал у Лизы за спиной и смотрел на мальчишку не мигая. Тень у его ног впервые за всё время лежала смирно.

— Барин, дозвольте, я его прямо сейчас вынесу, — шепнул он. — Пока все спят.

— Погоди, — ответил я. — Сперва поглядим, кто тут ещё не спит.

И тут я понял: камни почуяли меня гораздо раньше. Зелёный столб над ящиком дрогнул и качнулся в мою сторону, и синева под браслетом рванулась от запястья к плечу.

Левую руку мне свело от плеча до кисти, и пальцы перестали слушаться.

Из глубины камней ко мне потянулось чужое сознание. Я узнал его сразу: тот же голос однажды уже обещал мне вечность.

— Добрый вечер, барон, — сказали из-за стоек с кристаллами.

Ласкин вышел к нам с лампой в руке, и следом из темноты появились двое санитаров в серых халатах. Лампу он поставил на бочку и медленно, палец за пальцем, стянул перчатку с правой руки.

— Ваш кучер шепнул моему, что вы уезжаете ночным поездом, — сказал он. — Я почти поверил. Только камни кучерам не верят. Они почуяли вас ещё на льду, барон. Они вас ждали.