Цена вечности (СИ), стр. 11

В прошлой жизни я и сам любил выпить и вкусно поесть, а в этой от прежних слабостей не осталось почти ничего. С другой стороны, без прежних слабостей я хотя бы проживу дольше. Это радовало.

Обратно мы шли молча, и снег под нашими сапогами скрипел на весь лес. Мелкие духи провожали нас с еловых лап и шевелились только тогда, когда мы проходили мимо.

Не доходя нескольких шагов до крыльца, я остановился и повернулся к профессору.

— Поедете со мной завтра в Волгин, — сказал я. — В его окрестностях есть кое-что, что я хотел бы вам показать.

— Что именно?

— Увидите на месте. Если сейчас расскажу, не поверите.

То, что он там увидит, наверняка успокоит его надолго. Конечно, если я правильно понял его эмоцию. По одной мимолётной слабости во взгляде нельзя судить наверняка.

Гладышев посмотрел на меня с любопытством, но больше расспрашивать не стал.

— А пока, если вы не против, — сказал он, отряхивая снег с воротника, — я бы тоже хотел насладиться вашими купелями.

— Конечно, — кивнул я. — Двадцать минут, и все ваши.

Выехали мы на следующий день рано утром. Виктор сам вызвался править и сидел на козлах в тулупе нараспашку, подставив лицо морозу, а мы с профессором устроились в санях.

За заставой я дождался, пока по сторонам потянутся пустые белые поля, и только тогда заговорил.

— Тимофей Петрович, хозяин дома, к которому мы едем, занимается ремеслом, которое в империи под запретом.

Гладышев повернул ко мне голову, но перебивать не стал.

— Он изгоняющий, — продолжил я. — Работает с душами. Всё, что вы сегодня увидите и услышите в его доме, должно там и остаться.

— Голубчик, — профессор даже обиделся. — Я тридцать лет храню чужие тайны. Иные из них стоили бы моим пациентам имени, а иные и головы.

— Мне нужно ваше слово.

— Даю, — сказал он, помолчав, и прижал ладонь к груди. — Слово Гладышева.

— Мужик он хмурый, профессор, — обернулся к нам с козел Виктор. — Вы его не пугайтесь. Он и на барона поначалу волком смотрел.

— А теперь? — поинтересовался Гладышев.

— А теперь снова смотрит волком, только пореже, — хмыкнул Виктор и повернулся обратно к лошади.

Профессор кивнул и поплотнее запахнул шубу, но я заметил, что уголки губ у него дрогнули.

Мы свернули с тракта на просёлок у сгоревшей смолокурни и около полудня подъехали к третьему двору.

Ещё от калитки стало видно, что сад снова цвёл. Пахло мёдом и талой землёй, хотя мороз щипал щёки.

Мы с Гладышевым остановились у калитки и долго смотрели на цветущий сад. Профессор снял шапку и забыл надеть её обратно.

— Ваша работа? — спросил он.

— Отчасти. Идёмте, сейчас сами поймёте, — позвал я.

Виктор спрыгнул с козел и нахмурился, глядя себе под ноги.

— Чувствую, что из земли много тянет, — сказал он негромко.

— Всё правильно: Борис Владимирович ведь оставался тут, чтобы сделать артефакт, — отозвался я.

— Как бы не вышло так же, как у вас, Всеволод. Когда из воды стали тянуть больше, чем надо, — осторожно сказал Гладышев.

И я промолчал. Виктор же остался у саней, ослабив лошади подпругу.

Аникей встретил нас на пороге в накинутом на плечи армяке и смерил профессора долгим взглядом из-под бровей.

— Это кто ещё с тобой, барон?

— Профессор Гладышев из Саратова, — ответил я. — Ему можно доверять, он дал слово.

— Слово, — недоверчиво хмыкнул изгоняющий. — Ну, коли ты за него ручаешься, проходите.

Он посторонился, и мы вошли в жарко натопленную горницу. Пахло воском и сушёными яблоками, а на лавке у окна лежали аккуратно сложенные детские игрушки.

— Я помню вас, профессор, — раздался голос у меня за спиной.

Вельский стоял в дверях дальней комнаты, сложив деревянные руки на груди. Свет из окна лёг на его липовое лицо, и крашеные зрачки блеснули.

— А я вас, признаться, нет, — осторожно ответил Гладышев, не сводя с голема глаз.

— Игнатий Карлович Вельский. Лекарь.

Профессор изумлённо заморгал и сделал полшага назад, к печи.

— Помню, что вы помогали от меня избавиться, — продолжил Вельский.

Гладышев молча слушал, и я видел, как он сжимает ручку саквояжа.

— За это я вам благодарен, — добавил голем.

— Почему же? — спросил профессор, не понимая логики.

— Если делишь человеческое тело с кем-то, никогда не будешь полноценным. А в артефактном теле даже настоящих эмоций уже не испытываешь. Я понял, что природа дорого берёт за попытки её обмануть… Но тут я хотя бы смог себя осознать и многое вспомнить.

Профессор медленно и задумчиво кивнул ему, так и не выпустив ручку саквояжа.

— Не хочу пересказывать всё подробно, — продолжил Вельский. — Но живым я себя уже давно не чувствую. И мы условились с бароном, что как только с паразитами в губернии будет покончено, я смогу уйти.

— С ними покончено, — сказал я. — Граф Бойков вчера отписался. Потому я здесь.

— Неужели?

Механизм у него в груди щёлкнул, и голос впервые за весь разговор потеплел. Сложенные на груди деревянные руки разжались и опустились вдоль тела.

— Что ж, коли дозволение есть, я могу начать прямо сейчас, — вызвался Аникей.

Причину его спешки я понимал и потому не вмешивался. За душу Вельского отвечал он.

Подготовка к ритуалу заняла чуть больше часа. Помогал Аникею даже Борис Владимирович, который вышел к нам из сада с ящиком инструментов и коротко поклонился.

— Вы ещё здесь? — удивился я.

— Вчера закончил с садом, — ответил Листратов. — Ждал вас, барон. Хотел попрощаться.

Выходило, что задержался он здесь не зря. Теперь он сможет по-человечески проститься и с Вельским. Я молча склонил голову, и слова его значили для меня больше, чем он мог подумать.

Когда всё было готово, голем подошёл к Листратову и протянул ему руку.

— Благодарю вас, Борис Владимирович. За голос. Без него я так бы и остался куклой.

Листратов бережно пожал деревянную ладонь, задержав её в своей, и ничего не ответил.

Вельский сел на знакомый мне стул посреди горницы. Помню, к этому самому стулу меня и привязывали, когда Аникей изгонял его из моей головы.

Верёвок на этот раз изгоняющему не понадобилось. Голем положил руки на колени и выпрямил спину.

Аникей встал за спиной Вельского и опустил ладони ему на плечи. Губы его зашевелились, и по горнице пошёл холод, который я помнил по собственному изгнанию.

Слова он напевал, и половины из них я не понимал. Когда на этом стуле сидел я сам, то слышал эти слова изнутри — вместе с Вельским — и чувствовал, как он цепляется за каждую мою мысль, лишь бы остаться.

Месяцы мы прожили с ним в одной голове. Он видел моими глазами и лечил моими руками, а однажды я сам отдал ему волю.

Чтобы видеть ритуал целиком, я перешёл на второе зрение. От души Вельского к деревянному телу тянулись тонкие и светлые нити, и уходили они в каждый сустав и в механизм у него в груди.

Аникей рвал их одну за другой, и я видел, как они лопаются. Пламя свечей на лавках разом качнулось и снова вытянулось ровно.

Когда осталась последняя нить, Вельский закрыл глаза.

— Ну, встречай меня, Аглая, — прошептал он.

Аникей снял ладони с его плеч и отпустил последнюю нить.

Душа вышла из липового тела лёгким, почти прозрачным светом. Она повисела над стулом короткое мгновение, а затем ушла вниз, сквозь половицы, в землю под домом.

Голова голема упала на грудь. Деревянные руки соскользнули с колен и безвольно повисли по бокам.

В горнице стало так тихо, что я различал треск полена в печи. Листратов у стены медленно выдохнул и опустил глаза. Гладышев стоял у печи с раскрытой записной книжкой в руке. Карандаш он так и не поднёс к бумаге, а потом молча закрыл книжку и убрал её в саквояж.

— Его душа ушла вниз, — сказал я. — К жилам земли.

— Почему так? — спросил Гладышев шёпотом.

Аникей медленно отвернулся от стула и повернулся к нам. Лицо у него посерело, на висках выступил пот. Ответил он тоже шёпотом, из последних сил.