Цена вечности (СИ), стр. 10

— Книги, голубчик, — ответил профессор. — Они тяжелее.

— Всеволод Сергеевич! — он сдёрнул перчатку и сжал мою ладонь. — Где ваш опыт? Живой?

— Живой, Тимофей Петрович. Лежит в дальней палате и ест бессолевые щи.

— Слава богам, — выдохнул профессор. — Я всю дорогу боялся опоздать. Ваш юный коллега написал мне такое, что я двое суток глаз не сомкнул. Ведите.

В палате Обухов полулежал на подушках и спорил с женой о том, сколько раз в неделю ему положен кусочек рыбы.

— Тимофей Петрович! — купец всплеснул руками. — Вот так встреча! Груня, это ж профессор Гладышев, мы с ним по Саратову хорошо знакомы!

Профессор остановился на пороге и уставился на Обухова. Пальцы на ручке саквояжа побелели.

Потом он подошёл ближе, взял Обухова за подбородок и повернул его лицом к окну. Я молча ждал, пока он разглядит бороду, перевернёт его ладонь и изучит кожу.

— Пров Силыч, — сказал он медленно. — Сколько я вас знаю, вы седой.

— Басма, — быстро сказала Аграфена Ильинична. — Это я его басмой.

Профессор с улыбкой кивнул ей и вышел в коридор. Я последовал за ним и прикрыл дверь.

В коридоре Гладышев молчал, вертя в пальцах перчатку, и только потом посмотрел мне в глаза.

— Басмой так не красят, Всеволод Сергеевич, — сказал он негромко. — Басма ложится сверху, а у него волос темнеет от самого корня. И пятна с рук басмой не сводят.

— Тимофей Петрович…

— Я знаю Обухова двадцать лет, и все двадцать лет он седой, — профессор шагнул ко мне ближе. — Сколько лет вы с него смыли?

— Это имеет значение? — поинтересовался я.

— Ещё как имеет, — Гладышев посерьёзнел. — Вы ведь пока даже не догадались, чем это чревато, верно?

Глава 4

— Цену я прекрасно понимаю, Тимофей Петрович, — ответил я. — Возможно, даже лучше вас.

Гладышев вопросительно вскинул брови.

Я расстегнул манжету и задрал левый рукав до локтя. Под кожей предплечья разлилась синева, густая у запястья и бледнеющая к сгибу руки.

— Где ж вас так угораздило? — спросил профессор, наклонившись.

Он взял мою руку за запястье и нажал пальцем на синее пятно. Белый след от пальца исчезал медленно, и Гладышев дождался, пока он пропадёт совсем.

— И как это связано с вашим экспериментом? — спросил он.

— Напрямую. Идёмте за мной.

Я опустил рукав, снял с вешалки у двери тулуп и протянул профессору его шубу. Собирался показать ему то, о чём не хотел рассказывать никому из своих, даже Лизе.

Мы вышли на задний двор и по утоптанной егерями тропе двинулись к опушке. Снег поскрипывал под сапогами, а над крышами санатория висело низкое зимнее солнце.

— Вы лучше меня знаете, Тимофей Петрович, что магия стремится к балансу во всём, — продолжил я на ходу. — Если где-то прибывает, где-то и убывает.

— Всё верно, — кивнул Гладышев. — Закон сохранения энергии Вистрова. И пусть ваш юный коллега использовал ток — это всё та же магия, голубчик. Просто сменился проводник.

— Вот именно, проводник. Но он ещё кое-что нарушил.

Тропа вывела нас к опушке, и лес по эту сторону ручья встретил нас тишиной. Снежные шапки на нижних еловых лапах вздрагивали без всякого ветра, и я чувствовал, как мелкие духи стараются спрятаться подальше от чужого человека.

Шагов через двести, у самого ключа, питавшего купальни, я остановился и указал на три берёзы. Сейчас кора на них посерела и пошла трещинами, ветви высохли до самых кончиков, а у корней снег лежал нетронутым, без единого звериного следа.

Мёртвыми они ещё не были. Чутьём я нащупал в каждом стволе тонкую нить жизни, которая едва держалась у самых корней.

— Как хозяин этого леса, я связан с ним, — сказал я. — Каждое дерево здесь отзывается во мне, и я в каждом.

— Хотите сказать, вы, друид, не можете восстановить их по щелчку пальцев? — Гладышев недоверчиво прищурился.

— Не могу.

Я положил ладонь на ближнюю берёзу и влил в неё силу. Дерево взяло жадно, и в ладонь мне ударил холод пустого ствола.

Наверху, на одной из сухих веток, проклюнулись две почки, из них развернулись крошечные клейкие листочки. На этом всё и закончилось, и больше берёза не отозвалась.

Я убрал руку и отступил на шаг.

— Обычно такой силы хватает, чтобы поднять целую рощу, — сказал я. — Теперь же эти деревья будут восстанавливаться долго.

— Подождите, — Гладышев шагнул к берёзе и сам тронул кору. — Но ведь когда лечатся ваши пациенты…

— Ничего подобного не происходит, — договорил я за него. — Там магия помогает больным исцеляться, но действует на каждого по-разному. Кому-то она даётся легче, кому-то — тяжелее. Энергии на это хватает с избытком.

Профессор молча ждал продолжения и разглядывал на ветке два новорождённых листка.

— Но когда начался эксперимент с током, энергия потянулась из воды очень быстро, — продолжил я. — А если вспомнить другую теорию — о балансе энергии в однородном теле…

— Это уже из артефакторики, — хмыкнул Гладышев. — Вы слишком хорошо осведомлены, Всеволод Сергеевич.

— Я пытался разобраться. Исток продолжал подпитывать воду, но ток выжимал силу быстрее, чем она успевала прийти из глубины. И тогда жила начала добирать недостающее из ближайшего живого — из моего леса.

Разобраться во всём этом мне помог Валерьян. Друидическую магию я изучал основательно, но до таких тонкостей артефакторики сам бы добрался нескоро. Дед полночи висел у меня над столом и гонял меня по старым книгам, ругаясь на каждой странице.

— Позвольте, — Гладышев остановился. — Если вода берёт из леса, отчего же тогда засохли именно эти три, а не весь ваш лес разом?

— Они ближе всех к ключу, — ответил я. — Вода брала силу там, куда могла дотянуться быстрее всего. А корни у этих берёз уходят прямо в жилу, из которой питаются купальни.

— Ближайший донор, — пробормотал профессор. — В точности как при кровопотере. Организм сперва обирает то, что под рукой.

— Именно.

— Теперь понимаю, — медленно кивнул Гладышев. — В принципе, я часто говорю студентам, что любое воздействие извне на человеческий организм имеет свои последствия. Здесь сработало по той же схеме. Исток дал вам здоровье, вы захотели получить от него больше. И он ответил по всем законам магии, между прочим. Взял силу из ближайшего доступного места, а не из глубинной жилы, дотуда ваша просьба не дошла.

Я кивнул и добавил:

— Думаю, это ещё связано с тем, что Исток не способен отдавать силу с такой скоростью. По крайней мере теперь, когда потоки снова выровнены.

— Помню… вы писали, что провели ритуал и баланс ваших земель восстановился.

Об Истоке Гладышев знал ещё с первого визита. Тогда он всё допытывался, откуда берётся магия жизни, что восстанавливает пациентов.

В конце концов я ему рассказал. Но по условиям нашего магического договора он не сможет поведать об этом никому из живых или мёртвых.

— Через сколько они восстановятся? — спросил профессор, указывая подбородком на берёзы.

— Если честно, не знаю. Вполне возможно, через столько же лет, на сколько помолодел купец.

Гладышев на это так ничего и не сказал. Он стоял у берёзы, положив на кору ладонь в перчатке, и не спешил её убирать.

В глазах у него потухло что-то живое, и уголки губ опустились. Понять его было несложно: лет ему было немало, и все они давно легли на его спину и колени.

— Жаль, — сказал он прямо. — Признаться, будь это панацея, я бы тоже хотел.

Он поднял на меня глаза и замер, ожидая моего ответа.

— Повторения не будет, — серьёзно ответил я.

Гладышев кивнул. Однако цену он теперь знал: засохшие деревья и синее пятно на моей руке. Только разочарование на его лице держалось недолго, и решимости в нём не убавилось.

Это мне совсем не понравилось. Каким бы мудрым и рассудительным ни был человек, у каждого из нас есть свои желания. Не всегда морально верные. Да и согласись я, не факт, что его сердце выдержало бы такое лечение. У Обухова сердце было бычье, и то едва не лопнули жилы.