Лейтенант. Том 3 (СИ), стр. 17

Наш боцман, каменный человек, трижды перечитал сводку у грот-мачты вслух — для всех вахт по очереди — и всякий раз к слову «пуста» добавлял от себя одно и то же непечатное определение пролива, от которого команда сияла.

В нашей кают-компании Лобов по такому случаю выставил к ужину припрятанную банку варенья — не пили: поход, — и Сизов, намазывая галету вареньем в палец толщиной, изложил общее чувство едва ли не благоговейно: «Это ж сколько добра человек накопил — и всё зря. Мины небось смазывал. Каждую. Сети штопал». Я смеялся со всеми.

Меня вызвали на флагман с этой же сводкой в руках. В штабной каюте было не до смеха.

— Пролив пуст — значит, он в море, — сказал Рожественский. Карту он держал под ладонью, всей пятернёй. — Со всем флотом. И ищет он теперь одно: точку, где мы сойдёмся с Макаровым. Найдёт раньше, чем сойдёмся, — будет бить нас по частям, сперва одних, потом других. Не найдёт — примет бой против соединённого флота, и тогда пусть ему помогает его судьба. — Он повернулся к штурману. — Сколько до точки?

— Четверо суток нынешним ходом.

— Сделаем трое. Сигнал по эскадре: ход девять узлов. Механикам стариков — держать сколько выдержат. — И карандаш лёг остриём на точку рандеву. Коротко. Как проверяют, не сотрётся ли.

Через час эскадра прибавила ход. С мостика «Сторожевого» было слышно, как позади, в темноте, тяжелеет дыхание кильватерной колонны: сорок кораблей, от новейшего броненосца до крейсера старше меня годами, выжимали из машин всё, что те могли дать, и ещё немного сверх того.

Из труб у стариков пошли искры — рыжее крошево, коротко, с каждой второй трубы; до воды они не долетали. Днём такого не было.

К одиннадцати «Мономах» отвалил из строя — на полкабельтова, не больше, — и подтягивался обратно сорок минут. Через час отвалил опять. Я засёк по часам оба раза.

Гаврилов стоял на руле ровно, по-праздничному. Форштевень резал тёплую воду, и вода отвечала — шипела громче обычного, по-походному.

Перед сном я разложил у себя свою карту — маленькую, отрядную, с одной-единственной точкой в Жёлтом море. К этой точке с юга шли мы. К ней же с норда, между чужих засад, шёл сейчас Макаров со своим воскресшим флотом. Впереди было три дня полного хода.

Эскадра больше не шла. Она бежала — и впервые за всю эту войну русская эскадра бежала не от кого-то, а к кому-то.

Глава 9

Дыра

Нас снова нашли утром девятого — и на этот раз я знал, как именно.

Дымы встали на осте при первом свете, на прежней вежливой дистанции, будто и не было трёх суток слепоты. Я видел, как нас брали, — своими глазами, со своей же дуги: в третьем часу ночи, обходя завесу, я оглянулся на эскадру и не увидел её — сорок тёмных кораблей растворились в темноте чисто, по-артурски. А в стороне от того места, где они растворились, висели над водой две праздничные гирлянды — и от них, как от фонаря над воротами, сама собой рисовалась вся невидимая улица. Ночь перед тем была лунная — ущербная луна вставала поздно и светила сквозь облачную рвань; эскадра шла затемнённой, как заведено, — вся, кроме двух кораблей, которым конвенция велела гореть. «Орёл» и «Кострома» несли свои гирлянды мористее строя. Я доложил об этом ещё в Камрани. Меня тогда назвали паникёром.

На «Суворове» в это утро паникёром меня уже не называли.

— Двойная гирлянда, ваше превосходительство. — Я положил на стол кальку с ночной прокладкой: створ госпитальных огней, снятый с него пеленг, расчётная точка дозорного. — Пеленг и дистанция в одном подарке. Другого объяснения у меня нет: ночью нас взяли по госпиталям.

Рожественский смотрел на кальку недолго.

— Помню ваш камраньский доклад, — сказал он. — Вы были правы, я — нет. Дальше.

По штабной каюте прошло короткое движение — как от сквозняка.

— Госпиталям с заката держаться за горизонтом, огни жечь там; к утру подтягиваться. Флаг-капитан — исполнение. Что ночью, лейтенант?

— Атака. Дымов к вечеру соберётся больше, чем нужно для слежки. Луна встаёт поздно и идёт низко, в облачной гряде: до полуночи — сумерки, после — пятна. Пойдут волнами, с тёмной стороны. Первую волну завеса встретит. Вторая придётся на стык смен. Туда, где у нас дыра.

Слово легло на стол, как позавчерашний хлеб. Про дыру в этой каюте помнили все: она была записана в вахтенный журнал моей рукой и его словами.

В планшете у меня, под ночной прокладкой, лежала вторая калька — та же дуга, но с третьей сменой на ней: миноносцы внутренней линии, снятые от транспортов и поставленные на стык. Я возил её с апреля. Положить рядом с первой — два движения.

— Резерва нет, — сказал Рожественский. Не мне — себе.

Резерв был.

Я держал руку на планшете и не открыл его. Ломать ордер за двенадцать часов до атаки пришлось бы под мою подпись.

Стык я решил закрыть своим звеном.

Рожественский смотрел не на меня — в переборку, поверх голов.

— Значит, так. Обеими сменами этой ночью командуете лично вы. Линии — не светить и не стрелять. Транспортам сомкнуться. Команды накормить горячим до заката, койки — по-боевому. Всё, господа.

Каюта задвигалась, зашуршали бумаги, флаг-капитан уже писал. Я собрал со стола свою прокладку. Вторую кальку сложил вчетверо, по старым сгибам, и убрал в планшет.

У нас койки скатали и увязали в сетках вдоль мостика ещё засветло, и в этих тугих валиках потом всю ночь держалась дневная теплынь, так что, проходя в темноте, я всякий раз задевал их плечом, как задеваешь спящего.

Расписание на обе смены я писал сам, после полудня, на кормовом мостике: бланк на планшете, планшет на колене. Две смены, восемь миль дуги, участки по звеньям. Развод сходился на два сорок — по часам вахты; другого места у него на бумаге не было. Я вписал это время и обвёл дважды, чтобы сигнальщики потом не переспрашивали.

Планшет под бланком был тот же, и вторая калька лежала в нём на прежнем месте.

Вечер — перекличка. Я обошёл семафором обе смены, звено за звеном: проверка сводов, участки, часы. Командиры отвечали коротко и правильно. «Блестящий» ответил последним. Сигнальщик у него был скорый, с щегольским росчерком на конце фразы, — этот почерк узнавали по всей завесе.

Ответил — и не кончил. После уставного «понял» его фонарь помолчал и заговорил снова, ровно и длинно, без всякого росчерка, как говорят, когда за спиной у сигнальщика стоит командир и диктует по слову: смену разводить не разом, а внахлёст, по звеньям, — первое звено сдаёт участок второму и снимается с дуги только после того, как второе на нём встало; а если внахлёст никак, то сдвинуть весь развод на час раньше, пока луна не села в гряду и на воде ещё хоть что-нибудь видно.

Свет шёл ко мне долго, по букве, и я дочитал его прежде, чем Одинцов договорил вслух.

Он был прав. Такой шов затягивают одним из двух: третьей сменой или внахлёстом. Третьей смены у завесы не было.

Оставался внахлёст, и внахлёст я знал с другой стороны: на одной дуге в одну минуту работают два звена, которые друг друга не ждут, — и первый же силуэт между ними опознают неправильно.

— Развод по расписанию, — продиктовал я. — Стык держу своим звеном.

Одинцов отмахал это в спину уходящему свету. «Блестящий» помолчал дольше, чем нужно на «понял», — и ответил «понял».

А следом добавил от себя командир, и его дьяконский бас разобрали, наверное, и без семафора:

— Сегодня без фокусов, Андрей Николаевич?

— Сегодня всё по уставу. По нашему.

Стая собралась к закату — Одинцов насчитал на осте одиннадцать дымов и бросил считать, потому что за ними вставали новые. С «Суворова» отработали короткий сигнал готовности, и по эскадре он прошёл без единого повторного запроса.

Стемнело быстро, по-южному. Луна поднялась к десятому часу — ущербная, тяжёлая — и увязла в облачной гряде: свет сочился пятнами, и пятна эти медленно ходили по воде, как прожектора, которых никто не зажигал. Море светилось: каждый бурун, каждый след на воде ночь подписывала фосфором.