Пожинать и сеять (ЛП), стр. 47

— Будешь так хмуриться — раньше времени покроешься морщинами, — подошла к ней Робин.

— Я не проживу так долго, чтобы дождаться морщин.

Фраза сорвалась с губ бездумной шуткой, однако лицо старухи тут же помрачнело:

— В любом правиле есть лазейки, детка. Ты сама это знаешь.

— Например? Прошу, если тебе известен способ выпутаться из двух Пактов, в которых я увязла по горло, я вся во внимании.

— Ты прекрасно знаешь как. Но сделать это ты должна собственной рукой.

Эда судорожно сглотнула. Она знала. Убить мистера Ночь. Убить Кита.

— Сказать куда проще, чем сделать, верно?

— Просто не будет. Но это возможно. — Заметив, что Эда застыла каменным изваянием, Робин продолжила непривычно вкрадчивым голосом: — Тебя коробит сама мысль о том, чтобы пустить ему кровь? Даже если это спасёт твою собственную шкуру?

Эда резко вскинула голову:

— Это не… Об этом даже рассуждать бессмысленно. Мистер Ночь слишком могущественен…

— Я говорю о Кит’рате. — Лицо Робин оставалось обманчиво спокойным, почти пугающим в своей неподвижности: — Ты ему небезразлична. А он — тебе. Я же вижу.

Эда ошарашенно уставилась на неё, раскрыв рот.

— Послушай совета старой перечницы, детка. У демонов и смертных куда больше общего, чем те и другие готовы признать, но разделяющая вас пропасть неизмерима. Чтобы перешагнуть через неё, требуются… жертвы. — Она перевела немигающий взор на речную гладь, и глубокие борозды у её век странно, щемяще смягчились: — Сердце стоит дороже любых отмеренных лет жизни, а вернуть его назад во сто крат труднее. Будь уверена в том, кому решаешься отдать своё.

Эда оторопела. Слишком много на себя берёшь, — рвалось с языка. Моему сердцу ничто не угрожает, и уж меньше всего — Кит’рат Анселлис. Но слова комом застряли в горле, а в груди слепой волной вскипела глухая паника. С какой стати она внезапно почувствовала себя затравленным зверем, загнанным в угол?

Старуха смотрела на неё без тени издёвки или укора, поблёскивая тёмными глазами. Эда невольно задумалась: как далеко простираются силы Робин? Насколько глубок колодец её запретного ремесла? От неё исходила тягучая, непроницаемая мощь, какой Эде ещё не доводилось осязать ни в одном смертном человеке — впрочем, быть может, для алхимиков это было в порядке вещей. Других служителей тигля она не знала, да и магия со всеми своими законами оставалась для неё запечатанной тайной. Некогда проклятая как ересь, магия была спешно переименована Церковью Веры в «алхимию», стоило клирикам осознать, какую чудовищную выгоду она сулит. Ныне Клуатр почитался в Уэсланде столь же высоко, сколь и держался на коротком поводке: загадочный клинок, надёжно упрятанный в ножны. Лори обожал разглагольствовать об этом часами, черпая крамолу из своей тайной коллекции запрещённых книг по общественному устройству.

У Эды похолодело внутри. Завтра. Завтра она вернёт их.

— Я, пожалуй, пойду прилягу, — бросила она, жаждая сделать вид, будто этого нелепого разговора не было вовсе. — Утром мы возвращаемся в город.

Её натянутые нервы звенели слишком отчётливо. Взгляд Робин потеплел:

— Ночь ещё только начинается. Толку не будет, если ты закроешься в каюте и станешь в одиночку вариться в собственной желчи. Пойдём со мной: хоть кусок проглотишь да горло промочишь.

— Не думаю, что…

— Я старая бабка. Того и гляди свалюсь за борт в темноте без надёжной опоры.

— Робин.

— Послушай только, как кости скрипят, точь-в-точь мачты на ветру! Мне нужна крепкая молодая девка, за которую можно держаться.

— Ты бессовестно врёшь.

Однако Робин уже подцепила Эду под локоть с удивительной, совершенно не старческой силой и потащила к левому борту:

— Что чистая правда — так это то, что я чую жареный фундук и шкварчащую свиную грудинку. И клянусь, нашлю на тебя порчу, если встанешь между мной и этой снедью!

Робин нравилась Эде слишком сильно, чтобы огорчать её отказом. Они ступили на примятую траву и влились в людской водоворот у самой опушки. Эде прежде не доводилось общаться с речниками, но это оказалось совершенно неважно: Робин представила её дочерью давней подруги, заглянувшей в гости, и этого хватило с головой. В руки ей тут же сунули кружку с горячим пряным сидром, миску с уткой под густым травяным соусом, горсть печёных орехов и тушёные бобы.

Опустившись на замшелое бревно перед ревущим костром, она почувствовала, как ледяная стужа наконец-то отпускает ноющие кости. Небосвод окончательно почернел, расцвеченный таким безумным множеством звёзд, какого Эде не доводилось видеть за всю жизнь. Сколько же здесь было простора и воли!

Она грелась в жарком дыхании пламени под переливы хмельного гомона. Даже воздух здесь пьянил чистой свежестью, ни капли не походя на прогорклый чад городской копоти. Как же ей хотелось, чтобы рядом сидели Бен и Лори! Эда прикрыла веки, живо представив, как братья устраиваются по бокам от неё, а их звонкий смех вплетается в общий праздничный гул. Она не подведёт их. Не имеет права подвести.

— Странное место для дрёмы.

Эда испуганно вздрогнула. Кит сидел вплотную к ней. Как ему удавалось подкрадываться столь бесшумно?

— Я грелась у огня.

Уголок его губ дрогнул в усмешке. До чего же это несправедливо, подумала она: выглядеть столь сокрушительно, ослепительно красивым в неверных отсветах пламени. Сейчас он как никогда казался порождением тьмы и запретных таинств. Глаза его отливали тёплым шоколадным блеском. Эда с удивлением поймала себя на мысли, что их истинный, расплавленный лик нравится ей куда больше.

— Нервничаешь перед завтрашним?

Лгать не было сил:

— До смерти боюсь.

— Я не позволю причинить тебе вред.

— Знаю. Но боюсь я не за себя.

— Мы вытащим их. Так или иначе.

В его устах это прозвучало настолько просто и обыденно, что не поверить было невозможно. Прежняя враждебность между ними тихо истаяла. Должно быть, ни у одного из них не осталось сил поддерживать взаимную злобу.

— По правде говоря, куда сильнее меня пугает то, что начнётся потом. Мне кровь из носу нужно достать зеркало для Северина Лича, иначе к охоте за мной подключится ещё и верховный упырь трущоб. Впрочем, всё это прах, если я не сумею отдать мистеру Ночи его последние десять лет. — Она принялась остервенело ковырять заусенец на большом пальце: — С наступлением осенней жатвы он просто убьёт нас всех.

Чуть больше недели.

Пальцы Кита на его собственном бедре дёрнулись, словно он порывался коснуться её руки, но в следующее мгновение сжались в глухой кулак. Эда была благодарна ему за молчание. Ей претили фальшивые утешения и дешёвые обещания. Её жизнь превратилась в сущее дерьмо, и Кит прекрасно это понимал. Какая ему разница, что станет с ней после того, как Бен с Лори окажутся на свободе, а проклятое зеркало вернётся на место?

Но от этого ей ни капли не становилось легче перестать желать иной доли.

Вопреки всему Робин оказалась права. Он ей действительно нравился. Нравилось то, с каким жадным вниманием он слушал каждое её слово — словно её мысли и чувства в самом деле имели хоть какую-то ценность. Нравилось, как его ладонь в её руке читалась молчаливым признанием. Я вижу тебя. Ты не чудовище. Ты важна.

Быть может, исходя от демона, это признание не должно было значить ровным счётом ничего. Но оно значило. Эда была скорее тенью, чем живым человеком — отсечённая от всего света, с одними лишь братьями вместо целого мира. Она была призраком. Плащ Робин с тем же успехом мог быть намертво вшит ей под кожу с самого рождения.

Но рядом с Китом она пьяняще, пронзительно чувствовала себя живой.

Она живо представила, как он ведёт её на новые представления — точь-в-точь как сулил во тьме под сводами театра. Представила, как целует его. Как прикасается к нему. Ощутила обжигающий жар его обнажённой кожи под своими ладонями, упругую твердь чужих мускулов, прижатых к её податливому телу. Эти глаза, подобные двойному пламени — тёмные, исполненные ненасытной жажды. Гибельные мысли — но какой вред может причинить простая мысль? Эда так давно не была ни с кем близка. И наверняка уже никогда не будет. Разве преступно просто желать жить? Желать оказаться в объятиях того, кто не сбежит в ужасе? Того, кому ведомы самые тёмные твои тайны?