Пожинать и сеять (ЛП), стр. 43
Отвесив преувеличенно драматичный поклон, рассказчик скрылся за кулисами под шквал рукоплесканий.
Эда захлопала машинально, совершенно опешив. «Где дева чистая… скрепляет с тьмою осквернённый свой обет». Она искоса подозрительно прищурилась на Кита. Судя по программке, пьеса была совершенно новой. Он ведь не мог видеть её раньше? Хотя она ни на грош не удивилась бы, вызнай он об этой строчке заранее и притащив её сюда исключительно ради неё. Наверняка посчитал это уморительно забавным.
На сцену вышли двое новых комедиантов. Одним оказался тот самый давешний мальчишка в розовом платье — благополучно отыскавший свой злосчастный парик, — а вторым был рослый детина, наряженный камеристкой. Последний затянул нелепо писклявым фальцетом:
— Добрая госпожа, ваш наречённый истомился в ожидании! Лорд-батюшка самолично приволочёт вас под венец, коли не соизволите выйти сию же минуту!
— Ах, кабы ноги мои не подкашивались от страха, кормилица, я бы уже бежала туда! Но доведись батюшке оказаться на моём месте, он бы и сам улепётывал отсюда со всех ног!
— Полноте, миледи! Его светлость вовек не втиснет свои мозолистые лапищи в ваши шёлковые туфельки!
Зал прыснул. Эда сама от неожиданности звонко фыркнула со смеху. Смутившись, она торопливо прижала ладонь ко рту и искоса глянула вбок. Взгляд Кита тут же метнулся в сторону. Ей показалось, что его кадык судорожно дернулся, — но в сгустившемся полумраке было сложно разобрать наверняка.
Сюжет разворачивался своим чередом. Юная Виола, благородная дама высокого рода, оказалась перед угрозой нежеланного брака с неотёсанным мужланом — бароном Гривзом. Когда же из заморских странствий вернулся беспутный повеса виконт Криспин, между ним и Виолой с новой силой вспыхнула старая вражда. Однако, вопреки взаимной неприязни, они заключили тайный союз: решили притвориться влюблёнными, чтобы избавить Виолу от ненавистной свадьбы и позволить Криспину подобраться ближе к барону, его давнему заклятому врагу.
Эда ловила себя на том, что искренне хохочет над беспардонными ужимками комичной служанки. Замирает от ужаса, когда Криспин и барон едва не сходятся на клинках. И даже тихо, вопреки собственной воле, вздыхает всякий раз, когда Виола и виконт обмениваются колкостями, за которыми едва теплится неприкрытый флирт. Ближе к развязке, когда, наперекор всем ухищрениям, Виолу всё же повели под венец с ненавистным бароном, Эда в неподдельном ужасе вцепилась пальцами в собственные щёки.
Накануне свадьбы зарождающиеся любовники сошлись на морском берегу. Они стояли вплотную. Криспин сжал ладонь Виолы и опустился перед ней на одно колено; его терзания выглядели пугающе убедительно даже с высоты подпотолочной балки:
— Слишком долго ты терзала меня, Виола, как не терзал ещё никто на этом свете! Ты — и ядовитый шип, и пленительный цветок; горькая отрава и сладостный нектар разом. Ты стала истоком всех моих мучений… и всей моей неутолимой жажды!
Зрительный зал благоговейно выдохнул. Тьма под потолком сгустилась настолько, что легко было поверить, будто внешнего мира за пределами этих стен не существует вовсе. Здесь царила теплая ночь на побережье Форизии, а над головой закручивались звезды, рассыпанные сияющей пыльцой. Эде почти чудилось, как мерные волны накатывают на прогретый летний берег.
Сердце колотилось как безумное. Что они предпримут? Как Виола избежит этой проклятой свадьбы? Она обязана спастись — нельзя допустить, чтобы её отдали этому чудовищу!
— Хоть бы они остались вместе, — прошептала Эда. — Терпеть не могу дурные концы.
Кит промолчал. Тишина затянулась настолько, что она с трудом оторвала заворожённый взгляд от сцены и сглотнула.
Он не смотрел на лицедеев. Он неотрывно смотрел на неё. И у неё возникло странное, обжигающее чувство, что смотрит он так уже очень давно.
— Ты пожалела бы о том, что пришла сюда, если бы развязка принесла тебе печаль? — негромко спросил он; голос его прозвучал непривычно глухо.
Внизу Виола со слезами вырвала руку из пальцев Криспина, с надрывом возвещая, что время их безвозвратно сочтено.
— Нет. Здесь чудесно. Я рада, что ты привёл меня.
Она вовсе не собиралась звучать столь искренне и обнажённо.
Глаза Кита полыхнули расплавленным янтарем. Он придвинулся ближе, пока их плечи не соприкоснулись. Его запах… До чего же он сводил с ума — выдержанное вино, озоновый дух грозы, грозовое электричество.
— Я мог бы показать тебе куда больше, — обжёг он её ухо вкрадчивым шёпотом. — В мире есть театры неизмеримо величественнее «Лиры девы». Постановки во сто крат пышнее и роскошнее. Комедии, любовные драмы, похождения, трагедии…
— Никаких трагедий.
— Никаких трагедий, — покорно исправился он. — И музыка. Симфонии, от которых дрожат самые кости. И стихи. Поэзия, способная заставить плакать от красоты самое чёрствое сердце. — Его тело прижималось так близко, что сквозь одежду сочился согревающий, пьянящий жар. — Ты любишь стихи?
Он спросил об этом так, словно для него и впрямь имело значение знать правду. Эда сжала пальцы в замок на коленях. Внезапно все реплики актеров на сцене слились в неразборчивый гул.
— Я… не знаю ни строчки.
— Быть может, ты создана быть скорее музой, чем стихотворцем?
— Музой?
— Той, кто дарует вдохновение для этих строк.
Эда издала короткий смешок:
— На меня это совсем не похоже.
— Напротив, — мгновенно отчеканил он. — Очень даже похоже.
Она повернула голову. Их лица разделяли считаные дюймы. Эда ещё никогда не видела его взгляд настолько тёмным: горящие расплавленные радужки почти целиком поглотили чудовищно расширившиеся чёрные зрачки. Ещё совсем недавно этот взор до смерти перепугал бы её. Он и сейчас должен был вселять леденящий ужас.
И то, что ужаса не было вовсе, пугало сильнее всего.
Внизу загремела торжественная музыка, знаменуя смену действий. Зал разразился аплодисментами. Взгляд Кита опустился на её губы. Его собственные губы приоткрылись, словно он порывался произнести нечто, чему не находилось слов.
Хлесткая волна жара заставила её задрожать прямо под собственной кожей. Сама мысль о том, что подобное создание может находить её желанной, казалась столь же абсурдной, сколь и головокружительной. У него наверняка были другие любовницы из смертных — Эда ни на секунду в этом не сомневалась. И все они наверняка были писаными красавицами: тонкие, статные, с точёными костями и прозрачной кожей. Благородных кровей, под стать ему самому. Эда не была ни тонкой, ни благородной.
Неужели это очередная уловка? Изощрённая, холодная издёвка? Быть может, ему просто льстила мысль затащить её в постель лишь затем, чтобы потом помыкать ею? Ещё один трофей, которым он сможет кичиться: дескать, девка отдалась ему по доброй воле. Кем она вообще могла быть для него, если не мимолётной забавой от скуки?
Эда заставила себя сделать судорожный вдох и отвести взгляд. Помни, где ты находишься. Помни, кто он такой.
— Мне вовек не стать ни музой, ни поэтом, лорд Анселлис. Не думаю, что мне суждено прожить достаточно долго хотя бы для одного из них.
Она всем телом ощутила, как он мгновенно окаменел; услышала, как прервалось его дыхание. Он едва заметно отстранился. Вот и славно, — ядовито приказала себе Эда. Если она не в силах забыть о том, что её ждёт, пусть и он не забывает тоже.
Внизу истошно закричали.
Эда вскинула голову, мгновенно подобравшись всем телом. Она метнула взгляд на подмостки, судорожно пытаясь понять, какую реплику пропустила, раз герой испустил столь душераздирающий вопль, — но комедианты застыли на месте, словно истуканы. Они с Китом ошеломлённо переглянулись. Зрители в партере растерянно зашушукались.
Снова крик. А следом ещё один, и ещё — целый вал воплей, вздымающийся сокрушительной волной. Они доносились снаружи здания, глухо пробиваясь сквозь толщу деревянных стен. Зрители начали вскакивать со скамей, в ужасе озираясь по сторонам.