Последняя луна (ЛП), стр. 62

— Ты вовсе не обязан быть в порядке.

Её слова сбивают меня с толку. Я меньше всего ждал подобной фразы — уж тем более от неё. Я стискиваю зубы и упираю ладони в бёдра комбинезона, стараясь скрыть предательскую дрожь в пальцах.

— Я в своё время тоже понятия не имела, куда бежать, когда мой мир разлетелся в щепки. Дерьмовый момент, я знаю.

Из моего горла вырывается сиплый, надломленный смешок — резкий и начисто лишённый веселья. Я пристально разглядываю её. К чему она клонит? Кто эта женщина на самом деле? Чего она добивается?

— Терять тех, кого любишь, больнее всего на свете. И это нормально. Так и должно быть. Ненормальным — и куда более бесчеловечным, чем любая мутация, — было бы сейчас оставаться в полном порядке. Потеря раздирает изнутри, раскалывает тебя надвое, и приходится собирать себя по кускам заново. Вынуждена огорчить: это не происходит по щелчку пальцев, хотя ты и сам уже это знаешь.

Она делает паузу:

— Когда я потеряла Эубею, всё потеряло смысл. Я была совсем девчонкой, но вся моя жизнь и служба прошли плечом к плечу с верховной комиссаром. Она научила меня стоять за свои идеалы до конца и ставить под сомнение даже то, что казалось незыблемым. Она раскрыла мне глаза и доказала: мир можно изменить, если приложить достаточно усилий.

Вентия надолго замолкает, её пальцы мерно перебирают ткань брюк на коленях. Знакомый жест — она всегда так делает, когда глубоко уходит в себя. Должно быть, сейчас она вспоминает Эубею, собственную юность… заново проживая ту же невыносимую агонию. Так всегда происходит с теми, кого мы оставили позади. Боль никогда не уходит насовсем — мы просто учимся держать её в узде.

— Она была моим наставником. Моим другом. Единственным человеком, искренне верившим, что Иберион можно перестроить, не ломая ему хребет. А я… я была рядом, когда её убивали. И ничего, абсолютно ничего не смогла сделать, чтобы её спасти.

Чувство вины повисает в воздухе могильным холодом, заставляя меня нервно ёрзать на диване. Я видел, как умирал Вик. Хуже того: я сам стал его палачом. Но я не видел, через какой ад его протащили. Я лишь застал финал — то, в кого его превратили. От одной этой мысли внутри снова закипает бешенство, и челюсти сводит судорогой.

— И… поэтому ты создала сопротивление?

— Нет.

Я изумлённо вскидываю брови. Такой ответ застаёт меня врасплох, и Вентия это прекрасно видит: уголков её губ касается горькая усмешка.

— Я была слишком молода, как я уже сказала, и во мне клокотала слепая ярость. Эубея никогда не верила в месть, но в ту секунду мне было на это плевать. Когда до меня докопалась правда, я хотела одного: заставить виновных захлебнуться собственной кровью. А главное — сбежать от пожирающей вины. Она шла за мной по пятам, впиваясь в затылок с каждым шагом. Я долбила себе в виски одну и ту же мысль: я была там, я могла вмешаться, я обязана была её вытащить.

Она смачивает пересохшие губы, отводит взгляд в сторону, а затем снова впивается в меня тяжёлым взором:

— Я годами твердила себе, что подняла восстание ради неё. Это ложь. Я сделала это ради себя самой. Потому что отчаянно пыталась… залатать эту зияющую дыру в груди. Мечтала повернуть время вспять. Но прошлое не переписать, — роняет она глухим, хриплым шёпотом. — Сколько ни молись об этом. Сколько себе ни вбивай.

Вентия растирает ладони, словно до сих пор не может согреться после холода того рокового дня. Я молчу. Я понимаю её слишком хорошо. Я бы отдал всё на свете, лишь бы вернуться в то утро, когда брат уходил в свой последний рейд в Полярную пустыню. Быть может, я сумел бы всё исправить… а может, разбился бы точно так же. Её вина понятна мне до последней капли — точно такое же пламя прямо сейчас выжигает мне рёбра и жжёт ладони, запятнанные кровью. Да, возможно, то существо уже не было моим братом, но для меня…

— Когда до меня наконец дошло, всё уже завертелось. Мятежники. Наша цель. Полномасштабная война. И я осознала: я построила всё это не ради её светлой памяти. И даже не ради её принципов — хотя именно они ведут вперёд каждого из нас. Я сделала это ради собственного спасения. Чтобы банально не захлебнуться на дне.

Я молча смотрю на неё, не зная, что ответить. Я и подумать не мог, что внутри Вентия настолько сломлена. Что за бронёй скрывается живой, растерзанный человек.

— Вентия… — начинаю я, но она предостерегающе качает головой:

— Не пойми меня превратно. Я ни секунды не жалею о том, что встала на этот путь, и о том, что нам удалось создать. Но… — её взгляд прошивает меня насквозь с ещё большей силой, — нельзя строить всю свою жизнь вокруг незаживающей раны. Иначе каждый твой поступок будет лишь попыткой замазать её грязью, а не вылечить. Закопать эту боль навечно у тебя всё равно не выйдет.

В горле встаёт удушливый ком. В глазах предательски щиплет. Одинокую слезу, выкатившуюся из-под ресниц, я торопливо смахиваю тыльной стороной ладони.

— Я не уверен, что умею иначе.

Вентия смотрит на меня со странной смесью суровой твёрдости и неподдельного сочувствия:

— Умеешь. Конечно, умеешь.

Она подаётся чуть вперёд:

— Прямо сейчас ты этого не видишь. Ты стоишь в самом эпицентре пожара, и кажется, что весь мир вокруг обратился в пепел. Навсегда. Что всё необратимо. — Она выдерживает паузу. — Это не так.

Я тяжело, надсадно выдыхаю. Дело ведь не только в Вике, не только в его гибели и не в клинке, который я вогнал в его грудь. Дело во всём, что ему пришлось перенести. В предательстве Лизары. Изз. В том, что я к ней чувствую. Мне до безумия хочется выдрать эти чувства с корнем, прекратить эту внутреннюю резню, которая одновременно сводит меня с ума от злости и пугает до ледяной дрожи.

— Не знаю, смогу ли я когда-нибудь простить её.

Имени называть не нужно. В глазах Вентии вспыхивает новый отблеск, и она медленно кивает:

— Я не прошу тебя прощать её. Я лишь прошу не позволить ярости сожрать тебя без остатка.

Я ошарашенно откидываюсь на спинку дивана.

— Нил, — продолжает она, — то, как она с тобой обошлась… то, кого ты потерял… То, что тебе пришлось совершить, — это чудовищная реальность. И она будет болеть. — Её тон смягчается: — Но не делай боль своим компасом. Не позволяй ей решать за тебя. Не позволяй ей выжечь внутри всё живое.

Я молчу. Не уверен, что до конца осознаю смысл каждого её слова, но нутром чую: она чертовски права. И тут образ Вика снова всплывает в памяти, но совсем иначе. Его открытая улыбка, раскатистый смех, отчаянная смелость, его упрямство. То, как он вечно подгонял нас вперёд. Как бесился, если я сдавался раньше времени. Он был неисправимым оптимистом, светлым парнем, порой невыносимым занудой. И впервые за всё это время память о нём не вдавливает меня в землю неподъёмной плитой, а напоминает, кем он был на самом деле. Кем он оставался до того, как всё покатилось в бездну. Потому что существо, которое я заколол… не было моим братом.

Мой брат ни за что на свете не позволил бы мне оставить его замурованным в том чудовищном теле навечно.

И уж точно никогда бы не захотел, чтобы я волочил этот крест на себе, будто это моя вина.

— Вентия, — Флавия бесшумно подходит сзади, держа вежливую дистанцию. Лидер кивком разрешает ей доложить. — На связи Ронан.

— Прости, Нил.

Она поднимается и идёт к нашему технику, а я пользуюсь передышкой, чтобы дотянуться до стакана с водой. Я даже не осознавал, насколько меня мучила жажда, и отлично знаю: дело не только в тяжёлом разговоре.

Я слышу, как Вентия принимает входящий по ТПУ. Собеседник молча слушает, пока она набрасывает ему финальные штрихи нашего плана. Я наливаю второй стакан и пью крошечными глотками, прокручивая в голове этапы операции, о которых она говорит. О том, как Катарина и Умбраль переоденутся в форму стражей, которую для нас кто-то раздобыл. У стражей глухие шлемы с визорами. Ни одна живая душа не догадается, что под бронёй скрываются повстанцы, а Вентия посвятила в эти детали только тех, кто идёт на штурм.