Большая охота (СИ), стр. 5
— Эти украшения принадлежали женщинам нашего Дома, — сказал Василий. — Отныне они принадлежат тебе и твоей семье. Носи их, передай своим детям или измени, если захочешь. Семейная вещь должна жить и служить семье, а не лежать в сейфе.
Гости выпили за молодых. Лена коснулась рукой серьги, затем закрыла первый футляр.
— Спасибо, папа.
Василий обнял её и сел.
Следом поднялся Андрей Петрович Ушаков. Ему не понадобилось дожидаться тишины. Едва он поднялся, разговоры разом стихли.
— Мой сын сделал выбор, — произнёс граф. — Я не сразу признал его правильным и не стану скрывать это перед людьми, которые знают наши семьи. Но время показало, что Денис выбрал женщину, достойную войти в Дом Ушаковых.
Татьяна Львовна вновь промокнула глаза платком. Андрей Петрович продолжил:
— Елена Васильевна, отныне наш дворец и наша семья принадлежат вам в той же мере, в какой вы принадлежите им. Живите своим умом, берегите друг друга и помните: за вашей спиной стоят два великих рода.
Он взял со стола папку и передал её Денису.
— Это документы на квартиру в Петербурге, на Владимирском проспекте. Третий этаж целиком, с отдельным входом. Левашово — хороший дом, но служба, полагаю, не позволит Денису каждый день проводить два часа в дороге.
Денис раскрыл папку. Его глаза расширились.
— Отец, это же квартира деда…
— Да. Теперь она ваша.
Лена подошла к Андрею Петровичу и поцеловала его в щёку. Граф замер, словно подобное не предусматривалось этикетом, затем положил ладонь ей на плечо.
— Благодарю, папа, — сказала она.
На слове «папа» Андрей Петрович моргнул. Татьяна Львовна снова заплакала.
Я решил дать семье Ушаковых время прийти в себя и поднялся со своего места.
— Мне долго пришлось думать, что пожелать человеку, который женится на моей сестре, — начал я.
Денис с настороженностью на меня посмотрел.
— Терпения у него достаточно. Он доказал это ещё до помолвки. Смелость тоже имеется, иначе он не сидел бы сейчас рядом с Леной. Поэтому пожелаю вам вещи более редкой: никогда не забывать, что любой дом строят двое. Даже если один из них заранее составил план и распределил обязанности.
Лена выгнула брови.
— Я хотя бы составила хороший план.
— Никто не спорит. Денис, твоя задача — вовремя читать приложения.
По залу прошёл смех.
Я поднял бокал.
— За Лену и Дениса. Пусть в их доме всегда будет куда возвращаться и ради кого возвращаться.
Гости встали. Бокалы зазвенели, оркестр подхватил торжественную мелодию. Денис обнял Лену за плечи. Она прижалась к нему и впервые за день выглядела не собранной, не храброй и не решительной. Просто счастливой.
Я поставил бокал.
— Однако это не всё, — сказал я.
По моему знаку двери распахнулись. Четверо мастеров внесли в зал высокий предмет, скрытый плотным синим бархатом, и осторожно установили перед столом молодожёнов.
Лена посмотрела сначала на подарок, потом на меня.
— Саша, что ты опять придумал?
— Ничего опасного.
Я подошёл к подарку и взялся за край ткани.
Глава 3
Ткань соскользнула вниз и легла у моих ног тяжёлой синей волной.
Перед Леной и Денисом предстали напольные часы почти что в человеческий рост. Корпус из морёной карельской берёзы я не стал перегружать резьбой. Дерево и без того играло на свету тёмными волнами, а серебряные накладки по углам лишь подчёркивали рисунок. Циферблат закрывал круг горного хрусталя. Вместо обычных отметок по краю шли двенадцать небольших эмалевых пластин — по одной на каждый месяц.
Но гости смотрели не на циферблат.
Под ним, за второй хрустальной створкой, находилась миниатюра усадьбы в Левашово.
Не всё имение, разумеется. Я сделал усадебный дом с колоннами, центральную аллею, ворота и старые липы по обе стороны. Фасад собрали из светлого нефрита и серебра, окна — из жёлтых топазов. Снег лежал на крышах белой эмалью, а голые деревья были отлиты из чернёного серебра. По бокам корпуса располагались два небольших картуша: гербы Фаберже и Ушаковых. Каждый сам по себе, без нелепой попытки слить две фамилии в одну. Только серебряные ветви под ними сходились и образовывали общий узор.
Лена медленно поднялась из кресла.
— Саша…
— Я же сказал, ничего опасного.
— Ты всегда так говоришь, а потом мы читаем о твоих приключениях в утренних газетах.
По рядам гостей прошёл смех. Я поднял с пола ткань и передал её подоспевшему лакею.
Сестра и подошла ближе. Денис держал её под локоть, хотя Лена в поддержке пока не нуждалась. Впрочем, она не отстранилась. Это было хорошим знаком. За последние месяцы сестра научилась не только снова ходить без посторонней помощи, но и принимать её тогда, когда помощь действительно требовалась.
Я открыл узкую дверцу сбоку и завёл механизм.
Внутри негромко щёлкнули шестерни. Стрелка дошла до часа. В серебряной усадьбе распахнулись ворота, затем одно за другим загорелись топазовые окна. Над крышей поднялась маленькая золотая звезда. Часы сыграли несколько тихих нот — не торжественный марш и не церковный хорал, а простую мелодию, которую Лена когда-то насвистывала в мастерской, считая, что никто не слышит.
Она услышала её сразу и смущённо улыбнулась.
— Ты её запомнил…
— У меня хорошая память.
Это было не совсем правдой. Память прежнего Саши иногда напоминала ящик с обрывками цепочек: иной раз звено находилось лишь тогда, когда за него случайно цеплялась рука. Но эту мелодию я помнил. Мелодия этой старой французской песенки звучала в доме ещё до того, как Фома решил, что может распоряжаться нашей жизнью.
Я указал на узкую золотую пластину под миниатюрой. На ней было выгравировано: «День основания семьи Дениса и Елены Ушаковых».
— Здесь календарь семейных дат. За неделю до каждой нужная пластина будет подсвечиваться. Часы сами сверяются по восходу и закату, выравнивают остальные механизмы в доме и после полуночи не бьют. Завода хватит примерно на год.
— Примерно? — переспросил Денис.
— Одиннадцать месяцев и двадцать семь дней. Если собрался забывать о годовщине, я оставил тебе четыре дня на оправдания.
На этот раз засмеялся уже весь зал. Денис возмущённо на меня уставился, но Лена опередила мужа:
— Он не забудет, уж поверь мне.
Я коснулся края корпуса. Над часами работали не один месяц, и самым сложным было скрыть работу от Лены. Начал я ещё до поездки в Поднебесную, потом оставил чертежи мастерам, вернулся, переделал календарный узел и едва не опоздал с миниатюрой. Разумеется, сейчас можно было перечислить десяток мест, где я сделал бы иначе.
— Дом можно перестроить, — сказал я. — Поменять мебель, стены и даже ворота. Но ничто не может вернуть время, которое люди не провели вместе. Поэтому следите за тем, что вам отпущено.
Лена ничего не ответила. Только обняла меня — осторожно, чтобы не смять платье, и крепко.
— Спасибо, Саша, — тихо сказала она.
Денис протянул руку. Я пожал её, и мы едва заметно кивнули друг другу.
Оркестр уже приготовился снова играть музыку, когда со стороны столов раздался звон металла о хрусталь.
— Минуточку, Александр Васильевич, — произнёс Холмский. — У мастерской тоже имеется подарок.
Двое подмастерьев выкатили на низком столике самовар. Не тот позолоченный кошмар, которым можно было ослепить гостя через весь зал, а добротную серебряную вещь с широким туловом и ручками из той же карельской берёзы. По сторонам блестели четыре эмалевых медальона. Левашово весной утопало в молодой зелени, летом стояло под густыми липами, осенью отражалось в рыжей воде пруда, зимой было занесено снегом. На крышке сидел маленький золотой грифон.
Лена повернулась ко мне.
— Ты к этому непричастен?
— Впервые вижу, — честно ответил я.
— Совершенно верно, — подтвердил Холмский. — Елена Васильевна всегда строго следила за тем, чтобы у нас всегда было всё необходимое, своевременное жалованье и даже обеды. Поэтому мастера решили подарить вам вещь, которая у нас ассоциируется с теплом, уютом и заботой. Александр Васильевич к созданию не допускался. Иначе он непременно сделал бы из самовара артефакт восьмого ранга, способный отражать нападение кавалерийского полка.