Большая охота (СИ), стр. 27

Я поморщился. Формально условия не нарушались. Роосбеке мог выслушать остальных, после чего я получал возможность первым назвать цену. Удобно для продавца и не слишком удобно для всех прочих.

— Кто конкуренты?

— Представитель парижского Дома Лемер и доктор Отто Вайс, частный коллекционер из Цюриха. Оба серьёзные люди, платежеспособность которых не вызывает вопросов.

— Прекрасно, — ответил я. — Но в любом случае сначала — экспертиза.

Осмотр проводили в частном помещении Антверпенского геммологического института.

Комната напоминала банковскую переговорную, которую зачем-то объединили с лабораторией: тяжёлый стол, сейфовая дверь, лампы на подвижных держателях. Вдоль стены стояли микроскоп, спектрометр, рефрактометр и прочие приборы.

Анри ван Роосбеке появился точно к назначенному времени.

Он оказался высоким сухощавым мужчиной с прямой спиной, серебряными волосами и светло-серыми глазами. Тёмно-синий костюм сидел безупречно. На правой руке Роосбеке носил старый золотой перстень с потёртым семейным гербом. Двигался он неторопливо, говорил вдумчиво и явно никуда не торопился.

— Господин Фаберже, — произнёс он с сильным французским акцентом. — Для меня честь познакомиться с вами. Мой отец высоко ценил работы вашего Дома.

— Благодарю, это взаимно. Бенцион Яковлевич говорил, что камень принадлежал вашему отцу.

— Всё так. Более тридцати лет. Он считал его главным сокровищем своей коллекции.

Роосбеке говорил спокойно, но при слове «отец» едва заметно провёл большим пальцем по гербу на перстне.

Рядом с ним держался брокер Поль Деклерк — гладко выбритый мужчина лет сорока пяти в светлом костюме.

Остальные покупатели уже ждали. Люсьен Моро из Дома Лемер оказался элегантным французом моего возраста. Доктор Вайс — невысоким седым человеком в круглых очках и с пальцами, пожелтевшими от табака.

— Надеюсь, месье Фаберже не получит особых условий только благодаря фамилии, — сразу заметил француз.

— Только право первым сделать предложение, — ответил Деклерк. — Время осмотра и доступ к приборам одинаковы для всех.

— Меня устраивает, — сказал я.

Эксперт института вскрыл опечатанный контейнер и переложил камень на чёрный бархат.

Фотографии не передавали богатство его цвета. Под белой лампой грандидьерит казался густо-синим, но стоило чуть повернуть пинцет, как из глубины проступала зелень. В широких старых гранях плавал холодный свет, похожий на воду подо льдом.

Красив, завораживающе прекрасен. Безусловно.

Но красивые камни тоже могут лгать.

Первым работал Моро. Он осмотрел поверхность, измерил пропорции и долго изучал потёртости возле рундиста.

— Огранку придётся менять целиком, — заключил француз. — Но материал выглядит достойным.

— Менять? — возмутился доктор Вайс. — Это исторический образец! Старая форма является частью его происхождения…

— Мы покупаем камни, чтобы раскрывать их красоту.

— А я — чтобы сохранять историю!

— Вот поэтому вы коллекционер, а я — ювелир.

Они не спорили всерьёз. Просто заранее обозначали собственный интерес.

Когда подошла моя очередь, я сел к микроскопу. Егоров устроился рядом с блокнотом.

Верхняя часть камня выглядела убедительно. Включений почти не было, лишь тонкое белёсое перо уходило от одной грани к середине. Направление роста соответствовало кристаллу. Полировка старая, местами грубая, зато никаких следов свежей обработки.

Я медленно повернул камень.

Синий оттенок перешёл в зелёный. Ещё поворот — и верх стал почти бесцветным. Нижняя половина при этом осталась прежней.

Я вернул камень в исходное положение и повторил движение.

— Видите? — тихо спросил Егоров.

— Пока только смотрю.

Мы поменяли освещение. Под боковым лучом белёсое перо стало ярче, дошло до широкой линии рундиста — и оборвалось. Не истончилось, не ушло в глубину. Просто закончилось на почти идеально ровной границе.

— Месье Дюбуа, — обратился я к эксперту, — можно ли ещё раз проверить показатели отдельно с верхней и одной из нижних граней?

Дюбуа установил камень на прибор. Первое значение соответствовало грандидьериту. Второе отклонялось незначительно, но устойчиво.

— На старой огранке возможна погрешность, — сказал эксперт.

— Возможна, — согласился Егоров. — А ещё возможны два разных материала.

В комнате стало тихо.

Деклерк перестал смотреть на часы. Владелец камня выпрямился.

— Вы утверждаете, что камень поддельный? — спросил он.

— Нет, — ответил я. — Но хочу провести иммерсионное исследование.

Брокер немедленно вмешался:

— Разрешение дано только на стандартные процедуры.

— Иммерсионная жидкость камню не повредит, — пояснил Дюбуа. — После исследования поверхность очистят.

— В старом договоре такое испытание не предусмотрено.

— Тогда я не сделаю предложения, — сказал я.

— Дом Лемер тоже, — тут же поддержал меня Моро.

Доктор Вайс снял очки и протёр их платком.

— Я приобретаю редкости, а не загадки. Присоединяюсь.

Все посмотрели на владельца.

Роосбеке медленно приблизился к столу. Несколько секунд он изучал камень, словно сам видел его впервые. Затем коротко кивнул.

— Если у уважаемых мной представителей ювелирных домов появились вопросы, я не стану им препятствовать. В конце концов, это и в моих интересах. Проводите все процеуры, какие считаете необходимыми.

Мы с Моро переглянулись, и французский коллега коротко мне кивнул. Я взялся за работу.

В жидкости резкие грани почти исчезли. Камень превратился в полупрозрачную сине-зелёную тень.

А вокруг рундиста проступила тонкая ровная полоса.

Дюбуа навёл микроскоп. На экране появилось соединение: верхняя часть плотно прилегала к нижней, между ними темнел едва заметный окрашенный слой. Старый огранщик спрятал шов именно там, где его принимали за естественную границу огранки.

— Дублет, — тихо сказал Егоров.

Эксперт сменил освещение и проверил камень в ультрафиолете. Нижняя часть отозвалась слабым молочным свечением. Верхняя осталась тёмной.

— Корона изготовлена из натурального грандидьерита, — произнёс Дюбуа. — Павильон, предварительно, из бесцветного берилла. Цвет соединительного слоя усиливает общий оттенок. Для точного определения потребуется отдельное заключение.

Роосбеке побледнел.

— Сколько здесь самого грандидьерита? — тихо спросил он.

— После разделения и переогранки останется, вероятно, около двух карат.

Владелец не изменился в лице. Только рука с гербовым перстнем сжалась так, что побелели костяшки.

Доктор Вайс наклонился к экрану.

— Любопытная историческая работа, — сказал он. — Но никак не по заявленной цене.

Моро молча закрыл футляр со своими инструментами.

— Благодарю за осмотр, месье Роосбеке. Дом Лемер отказывается от участия в сделке.

— Разумеется, — ответил тот.

Француз повернулся ко мне.

— И вас благодарю, господин Фаберже. Вы сэкономили нам очень значительную сумму.

В его тоне не было ни раздражения, ни зависти. Только профессиональное признание.

Деклерк побледнел.

— Месье Роосбеке, уверяю вас, мне ничего не было известно. Документы выглядели подлинными, и будь у меня сомнения…

— Я знаю, Поль, — прервал его владелец. — Вы организовали проверку. Если бы хотели меня обмануть, то не пригласили бы трёх покупателей со своими экспертами.

Он перевёл взгляд на камень.

— Господа, я вынужден принести вам глубочайшие извинения. Боюсь, продажа отменяется. Месье Дюбуа, подготовьте полное заключение. Все расходы я оплачу.

— По нашему соглашению… — начал Лившиц.

— По нашему соглашению оплачивать должны вы, если камень подтвердит заявленные характеристики. Он их не подтвердил, а это значит, что все расходы я беру на себя. Это вопрос принципа.

Роосбеке произнёс это без раздражения, словно речь шла об обычном страховом случае. Потом повернулся ко мне.