Реликтомант. Дилогия (СИ), стр. 67

Что‑то в этой картине не сходилось с тем, чего я ожидал, услышав про его приход.

– И что же его так проняло? Стеночка наша?

– Стеночка, мой лорд, само собой. Только орал он не про неё.

– А про что?

Дитрих переглянулся с Вольдемаром, и оба почему‑то заулыбались.

– Он орал, откуда здесь взялся, простите за слово, грёбаный архимаг, – ухмыльнулся старый вояка. – И ещё много всего в том же роде, но это уже совсем непечатное.

– Давайте‑ка ещё раз и с самого начала, – сказал я. – И, на этот раз, подробно.

Рассказывали хором, перебивая друг друга. Начал Вольдемар, потому что начиналось всё с него.

Сидел он на башне, и я про это уже знал, потому что первое, что мне показали по возвращении, была наша баллиста, вернее то, что от неё осталось. Тумба разворочена, рама лежит набок, в перилах вырвана доска.

Сам бывший граф был цел, если не считать ссадины на ладони, которую он посадил, когда падал на настил. Ссадину эту он заметил, по его словам, только к вечеру.

– Я выстрелил дважды, – пояснил он. – Первый дротик вошёл ему в плечо. Второй он поймал рукой и швырнул обратно.

– Поймал рукой.

– Рукой, мой лорд, – подтвердил Вольдемар и посмотрел мне в глаза, проверяя, не собираюсь ли я усомниться.

Усомниться мне и в голову не пришло. За две недели в этом мире я видел вещи и поудивительнее, а баллисту я собирал лично и понимал, что просто так она не разлетится.

– Дальше.

Дальше говорил Ганс, который в это время был у крайнего дома и всё видел с сорока шагов.

Дротик остался в плече. Райнер его не вытащил.

Вместо этого он сорвал с пояса склянку, зубами выдернул пробку и плеснул прямо в рану, поверх железа и поверх разбитого нагрудника.

– Орал он тогда так, мой лорд, что у нас стены тряслись, – сказал Дитрих. – А я, между прочим, стоял за амбаром, но слышал всё до последнего слова.

– Что именно за склянка?

– Кто ж его знает. Наверное алхимия какая‑то. А это всегда дорого, простым воякам редко достаётся.

Эля, сидевшая напротив, качнула головой.

– Скорее всего боевое зелье, – сказала она. – Такие рану не лечат, а просто заставляют её замолчать на час или два. Плохая вещь. За неё потом платят вдвое.

Я запомнил и слушал дальше.

Пока маг занимался своим плечом и добирался от опушки до деревни, у людей вышла фора. Небольшая, но этого хватило, чтобы Вольдемар успел спуститься с башни и поднять тревогу.

Женщин загнали в амбар, Ганс встал у калитки с топором, Дитрих притащил из гаража всё, до чего дотянулся, даже Оскар схватился за оружие, что уж совсем необычно, так как наш управляющий, что‑то тяжелее ручки и ложки супа в руках обычно не держал.

– То есть вы всерьёз собрались сражаться с монстром, который одной рукой разносит баллисту с километра? – уточнил я.

Тут заговорил Вольдемар:

– Мы, мой лорд, готовились исполнить свой долг. Возможно, в последний раз. Райнер фон Мерк это не наши мелкие рогатые тварюшки с хвостами. Это совсем другое дело, и мы с Дитрихом оба это прекрасно понимали. Также как и понимали, что бежать некуда. И нет никакого смысла.

За столом стало тихо.

Я кивнул и посмотрел на них с большим уважением. Требуется смелость, чтобы сражаться, а не просить пощады, когда понимаешь, что шансов мало или вообще нет.

Разговор продолжился:

– Ладно. И вот он идёт к вам.

– Идёт, – кивнул Дитрих. – Шипит, ругается, за плечо держится. И прямиком к нашей стене из молний.

Я поперхнулся.

– Дитрих. Это не стена. И тем более она не из молний.

– Ничего не знаю, мой лорд, – отозвался он с достоинством человека, который видел это своими глазами. – Молнии как есть молнии!

– Это проволока. По ней раз в секунду пробегает короткий удар. Никаких молний там нет, там ток.

– Молнии, – повторил он.

Спорить с этим, очевидно, было бесполезно. Я махнул рукой и попросил рассказывать дальше.

Дальше начиналось самое интересное.

Райнер дошёл до линии и остановился. Постоял, посмотрел на шесть ниток, на столбы, на бутылочные горлышки, надетые на каждый столб вместо изоляторов, и рассмеялся.

Смеялся он, по общим показаниям, долго и с удовольствием.

– И что сказал? – спросил я.

– Сказал, что это худшая ограда, какую он видел в жизни, – доложил Ганс. – А потом сказал, что тот, кто её ставил, полный идиот. Столько хорошего железа перевёл впустую.

Я даже не обиделся.

Человек рассуждал совершенно логично в рамках своего опыта. Проволока в три пальца толщиной не остановит и телёнка, а тут её раскатали на два километра тонкой ниткой, вместо того чтобы сделать из неё что‑то по его мнению реально полезное. С точки зрения любого местного это расточительство и глупость.

– А потом? – спросил я.

– А потом он положил руку на калитку, – сказал Дитрих.

Райнер положил на неё ладонь. Целую ладонь, спокойно, всей поверхностью, как берутся за калитку в собственном дворе.

И одновременно шагнул вперёд.

Полноценным широким шагом, с переносом веса, так что нижняя пара пришлась ему на голень, средняя на бедро, а верхняя легла поперёк живота.

Все шесть.

– Бабабмс, – с чувством сказал Дитрих.

Я закрыл лицо ладонью.

Понимаете, тут ведь в чём соль. Наша линия рассчитана на демона, который прыгает сквозь неё с разбегу и вылетает обратно. Замыкает он собой одну пару, максимум две, и получает ровно то, что ему причитается.

А этот взялся за калитку рукой и вошёл в линию целиком.

То есть человек добровольно, вдумчиво и со всех сторон сразу подключил себя ко всему, что у нас было накоплено.

– И как это выглядело? – спросил я, уже понимая, что ответ мне понравится.

Тут заговорили все хором, и следующие десять минут я слушал, как деревня наперебой описывает единственный на её памяти по‑настоящему хороший спецэффект.

Сначала, по общему мнению, полыхнуло синим. Потом белым. Потом от калитки во все стороны пошли целые снопы искр, и горели они, по словам Глафиры, дольше, чем горит подожжённая солома.

Столбы затрещали. Горлышки на них лопались одно за другим, с сухим щёлканьем, и осколки летели в траву.

По всей линии, до самого дальнего конца деревни, пробежала полоса огоньков.

А потом всё погасло.

Не только на линии. Везде.

Гирлянды в проходах между домами моргнули и умерли. Лампочка в амбаре погасла. И даже на карусели, где птицы по очереди крутят мою маленькую электростанцию, выбило предохранители.

Деревня осталась без электричества полностью.

И виной этому был допустивший ошибку боевой маг.

– И тут, мой лорд, он задымился, – сказал Дитрих, и голос у него дрогнул от плохо сдерживаемого веселья.

Дымил он, по показаниям свидетелей, весь. Из‑под нагрудника, из рукавов, из сапог. Волосы у него встали дыбом и торчали в разные стороны, лицо покрылось копотью, а с плаща пошёл такой запах, что Ганс за сорок шагов узнал палёную шерсть.

Стоял он так, не шевелясь, секунд десять. Только шипел.

Я сидел за столом, слушал и видел эту сцену настолько ясно, будто смотрел её в записи. Был у нас дома один старый новогодний фильм про мальчика и двух неудачливых грабителей, и там второй грабитель попался в ловушку примерно с тем же результатом.

– А потом он убежал, – закончил Дитрих, замкнув круг.

– С криком.

– С криком, мой лорд. Про архимага.

Я всё‑таки не выдержал и засмеялся.

Смеялся долго, до слёз, вытирая глаза рукавом, а деревня смотрела на меня и постепенно подключалась, потому что смех у нас, как выяснилось, штука заразная, и особенно после напёрстка хреновухи.

Но главное, что я понял, так это то, что всё, что я придумал и сделал оказалось не зря. Охранная система сработала как и задумано, даже когда хозяина не было дома.

А для поселения, это самое важное. Если всё рушится, стоит лорду выйти за порог, то грош цена такому лорду.

Жаль только, что схватить и допросить его не удалось. Но это во мне говорит уже жадность. Главное, что все живы и здоровы.