Реликтомант. Дилогия (СИ), стр. 60

– У тебя, начальник, навык есть, – немедленно отозвался Гараж. – Как выбьет, так и починишь!

– Это что это за адвокат нашёлся? Старый хрыч, ты что‑то развоевался. Что тебе Соня пообещала за защиту?

– А эту страницу моей биографии мы тоже переворачивать не будем.

– Подпольщики хреновы.

Соня стояла с каменным лицом человека, который не признается даже под пыткой, и старательно смотрела в сторону.

Заговор в поселении из четырнадцати человек и одной собаки. Прекрасно.

– Значит так, – объявил я на следующее утро. – Баллиста.

Верстак к этому моменту был занят целиком.

На нём лежала толстая чёрная камера от грузового колеса, мой утренний эспандер и запасной зубчатый ремень от мотора, который я берёг с позапрошлого ремонта и в итоге так и не пустил в дело.

Всё резиновое, что нашлось в хозяйстве.

Тетиву я сделал первой. Сложил это в кучу, положил ладони и попросил Ремесло свить мне из неё один тугой жгут.

Получился гладкий ровный торсионный шнур толщиной в мой большой палец.

Дальше рама.

За деревом мы пошли не в лес, а в деревню, и это тот случай, когда пришлось объяснить.

Свежее дерево живое. В нём вода. Через месяц его поведёт, оно треснет вдоль волокна и разорвёт всю конструкцию в момент выстрела, а стоять рядом в этот момент будет кто‑то из нас.

А в брошенных домах всё давным давно просохло. Стропила, дверные косяки, оглобли от телег, которых давно нет на свете.

Вот их мы и вытащили.

Раму собрали к вечеру, широкую и низкую, с двумя плечами, между которыми ходит ложе.

Взвод я сделал из реечного домкрата. Вернее, ремесло разобрало его механику и собрало заново под нашу задачу: рейка тянет жгут назад, а храповик с собачкой не даёт ей уйти обратно под нагрузкой.

То есть держать натянутую баллисту руками не нужно. Взвёл, и до самого выстрела к ней можно не прикасаться.

Тумбу я сделал из автомобильной ступицы. Той самой железки, на которой вертится колесо, с подшипником внутри.

Всё орудие, вместе с рамой, ложем и жгутом, крутится вокруг себя одним пальцем. Соня попробовала и потом полчаса не отходила, вертела и слушала, как оно шуршит.

Дротики мы сделали из сухих обрезков, гвоздей и страусиных перьев. Перьев у нас теперь как травы, каждая птица линяет как хочет и где хочет.

Испытания провели за деревней, со стороны пустошей, при полном собрании народа.

Первый выстрел я запомню надолго.

Хлопок вышел короткий и громкий, дротик ушёл в поле, а Миша, стоявший ближе всех, сел на землю без всякой команды.

Летел дротик двести метров.

Всего двести.

При том, что сама машина явно могла втрое больше. Жгут отработал честно, рама даже не дрогнула, ложе прошло чисто. Запас в конструкции чувствовался по всему, как чувствуется запас в хорошем моторе на второй передаче.

А точность оказалась примерно как у брошенной вилки.

Почему? Перья.

Перо ловит воздух, и на большой скорости оно начинает не выравнивать, а мешать. Дротик заваливался, вилял и уходил в сторону метров на десять от того места, куда я целился.

Решение напрашивалось само.

Я взял с полки ржавые обрезки арматуры, старый маховик и коробку гнутых гвоздей, положил ладони и попросил Ремесло сделать мне из этого болванки.

Вышли короткие тяжёлые железные веретёна, с утолщением спереди и тонким хвостом. Никаких перьев. Двадцать штук.

Второе испытание вышло совсем другим.

Хлопок, свист, и болванка ушла за горизонт.

Мы искали её минут сорок и нашли на дальнем поле, воткнутой в землю по самый хвост. Оскар шагами намерил больше километра, и намерил бы точнее, но сбился на восьмой сотне и начал заново.

Километр.

Я стоял и смотрел на свою железяку, торчащую из земли, и думал.

У нас появилось оружие, которое достаёт дальше, чем мы видим.

Прицела на такую дальность у меня, разумеется, не было.

Зато была коробка с битым стеклом и жестяные банки, которых после консервов накопилось изрядно.

Ремесло взялось за это дело охотно.

'Создан предмет: прицел оптический.

Качество: редкое.

Свойство: приближает вшестеро.

Свойство: сетка с делениями.'

Эля увидела прицел и села на бревно.

Просто села, где стояла, и минуту молчала, глядя в трубку на дальний лес.

– Стёкла, – сказала она наконец. – Никифор. Вы понимаете, что вот эти стёкла стоят ещё дороже вашей аквавиты?

– Дороже?

– Гораздо. Хорошую линзу шлифуют месяцами, и берётся за это один мастер из ста, и половина его работы уходит в брак. А у вас их тут четыре штуки. Из битой бутылки.

Она подняла на меня глаза.

– Вам вообще нельзя в город. Вас там разорвут на части.

Я забрал у неё трубку и посмотрел сам.

Дальний край леса прыгнул мне навстречу так, что стали видны отдельные ветки.

Ну всё, значит.

Тем более надо идти на разведку.

Собрал я всех перед башней, в тот же вечер, когда солнце уже легло на верхушки деревьев и прожектор на площадке пробовал первый луч.

– Значит так, – сказал я. – С завтрашнего дня мы начинаем ходить в разведку. Я, Миша и Эля. По очереди или все вместе, как выйдет по обстановке.

Дитрих поднял голову.

– Далеко?

– Пока не скажу.

Что круги это дороги и что по ним можно уйти отсюда за один шаг, знали три человека. Я, Миша и Ганс. Теперь узнает ещё и Эля. И пусть пока так и остаётся.

Чем позже об этом узнают другие люди из этого мира, тем лучше. Даже те, кому я доверял.

– Дитрих остаётся за старшего. Володя за хозяйство, Оскар за учёт. Прожектор на ночь не жечь без нужды, аккумуляторы жалко.

– А кто на башне? – спросил Ганс.

– Ты. И, пожалуйста, не роняй оттуда ничего тяжёлого.

Соня протолкалась вперёд и встала прямо передо мной.

– А я?

– А ты агроном.

Ответ её устроил. Своей должностью она гордилась не на шутку.

Я оглядел своих. Четырнадцать человек, две недели назад снятые со столбов и не знавшие, доживут ли до утра, теперь стояли передо мной и ждали распоряжений.

– Завтра с рассветом я иду в поход, – объявил я им.

– И ты выдернул меня сюда ради этого?

Райнер фон Мерк стоял посреди отцовского кабинета и не садился принципиально.

Дорожный плащ он не снял, перчатки держал в руке и постукивал ими по бедру, коротко и часто, как барабанят пальцами люди, которым тесно в комнате.

Кабинет с прошлого его приезда не изменился ни на палец. Тёмное дерево, ковёр в две ладони толщиной, три чужих герба на стене. Отец всегда говорил, что это трофеи. Райнер в столице повидал настоящие трофеи и с тех пор смотрел на эту стену иначе.

Герхард фон Мерк сидел за столом и вертел в пальцах нож для бумаг.

– Сядь.

– Я двадцать один день трясся в седле и в чужих обозах, – сказал сын. – Насиделся.

– Ты в столице совсем от рук отбился.

– Я в столице служу.

Он всё‑таки прошёлся по кабинету, остановился у окна и посмотрел вниз, на площадь. Площадь была маленькая. Дома вокруг тоже были маленькие. Флюгер на ратуше скрипел ровно так же, как скрипел восемь лет назад, и Райнер поймал себя на том, что этот скрип его раздражает почти до зубной боли.

Дыра. Милая, тихая, родная дыра.

– Отец, у тебя дружина. Тридцать человек. Половина из них помнит, как я учился ездить верхом.

– Дружину я послать не могу.

– Тогда пошли одного человека. Хоть Курта. Курт за такие дела берёт недорого и молчит потом всю жизнь.

Герхард положил нож на стол, чуть в стороне от прежнего места.

– Молчит, пока ему не задаст правильный вопрос, человек с правильной суммой. Нет. Если я и могу кому‑то доверить столь щепетильное дело, то только тебе. – сказал он, качая головой. – И то, лишь потому, что сам лично пойти не могу.

Райнер обернулся.

– Ладно, отец, – сказал он и наконец сел. – Я твою проблему решу за пять минут. Правда, за пять минут, ты меня знаешь.