Реликтомант. Дилогия (СИ), стр. 58
Во‑вторых, его продают. В любом мире, где придумали деньги, крепкий чистый напиток стоит хороших денег, а к нам этот вопрос встанет ребром сразу, как только мы дотянемся до других людей.
В‑третьих, он горит. Ровно, без копоти, в любой горелке и в любой лампе. А бензина у меня шестьдесят литров и больше не будет, скорее всего, никогда.
В‑четвёртых, он лечит. Промыть рану, продезинфицировать инструмент, да и в некоторых лекарствах использовать тоже можно.
Куда ни глянь, кругом нужен алкоголь.
Хорошая вещь в хозяйстве всегда найдёт себе место. И чем раньше он у нас появится, тем лучше.
Змеевик у меня был, готовый, медный, свёрнутый ровными витками. Всё остальное пришлось искать по углам и переделывать.
Бак вышел из молочной фляги, которую я в прошлой жизни держал под отработку и всё собирался отмыть. Крышка нашлась от старой скороварки, с ней же приехало и кольцо уплотнителя. Трубки я собрал из медных обрезков, оставшихся от давнего ремонта отопления у соседа, за который мне заплатили банкой мёда и обещанием, хорошо хоть мёд оказался вкусным.
А дальше я разложил всё это на верстаке, положил сверху ладони и активировал Ремесло.
Металл поплыл, шов затянулся сам, крышка села на бак с таким характерным чпоканьем, с каким садится хорошо подогнанная крышка.
'Создан предмет: аппарат перегонный.
Качество: редкое.
Свойство: скорый выход. Перегонка идёт во много раз быстрее обычного.
Свойство: не пригорает.
(От таких свойств пригорает у остальных.)'
Преобразований в сутки у меня немного, так что фильтры и всё прочее пришлось отложить на завтра.
Брагу мы поставили на меду.
Мёд нам добыл Ганс, и добыл героически, о чём слышала вся округа.
Последние дни мы понемногу ходили в лес, втроём или вчетвером, недалеко и всегда до сумерек.
И в одну из таких вылазок Ганс нашёл на старых липах ульи. Не наши, домашние, а дикие, в дуплах, и сколько там сидело пчелиных семей, он считать не стал.
Вызвался он сам. Сказал, что пчёлы его не кусают. Сказал уверенно, как человек, который знает про пчёл что‑то, чего не знают остальные.
Оказалось, кусают.
Вопли стояли такие, что Глафира выронила ухват, а страусы всем стадом начали вспоминать как зарывать голову в песок. Хорошо что они начали это вспоминать на вспаханной земле, так что у некоторых даже почти получилось, и даже без травм. Хотя, глядя на Стахановца понимаешь, что был бы мозг было бы и сотрясение, а так…
Кстати Стахановец старался зарыться чуть ли не больше всех.
Пришёл конюх злой, как тот землерой, с одним заплывшим глазом и распухшей губой.
Но мёд принёс. Целое ведро, в сотах, и ни капли не пролил по дороге, что при его тогдашней скорости передвижения было отдельным подвигом.
Брага дошла за ночь.
А первую партию я гнал уже утром и всё время посматривал на часы, потому что не верил.
Обычно перегонка это долгое скучное дело на полдня, с табуреткой рядом и книжкой в руках. Тут же струя пошла через десять минут после розжига и шла толстая, ровная, весёлая.
Раз в десять быстрее. Может, и в двадцать.
Гараж молчал ровно до того момента, как я подставил под струю первую банку.
– Аъъъ, начальник, – сказал он с чувством. – Нам бы с тобой такой аппаратик да в девяностые! Мы бы монополистами стали! И вместо коньяка бабы Нюры, за которым все местные ханурики ходили, была бы медовуха дяди Ника. Эххх… пропала схема…
– Сейчас‑то тебе кто мешает?
– Логистика, начальник. Тут ханурики другие и живут далеко.
Дальше пошли фильтры.
Уголь у меня был, свой, берёзовый, полмешка с прошлого шашлычного сезона. Тряпки были всегда, любого качества и в любом количестве. Ещё нашлась пластиковая воронка и обрезок трубы.
Ремесло приняло всё это без возражений.
'Создан предмет: колонка очистная.
Качество: редкое.
Свойство: удерживает запах. Пропущенное через неё сохраняет только то, что нужно.
(Уголь, тряпка и наглость. Классический набор.)'
Работала она в двух режимах, и разница между ними меня, честно сказать, потрясла.
Один проход давал напиток. Мягкий, с медовой ноткой, тёплый на вкус, из тех, за которые в моём мире дерут втридорога и пишут на этикетке слово «крафтовый».
Второй проход давал спирт. Прозрачный, без запаха, без вкуса, без единой посторонней ноты.
Спиртометр у меня лежал в коробке с мелким инструментом, между штангенциркулем и набором щупов. Стеклянный поплавок, шкала, всё как положено.
Я налил в мерный цилиндр, опустил поплавок и наклонился к шкале.
Девяносто шесть.
Я перемерил ещё раз, потому что такое с первого раза не выходит даже у людей, которые этим живут. Опять девяносто шесть.
Ганс с Дитрихом стояли рядом и смотрели на меня как на фокусника, у которого из рукава пошёл дым.
Первым решился Дитрих. Понюхал напиток, подумал, лизнул с пальца.
– Господин Никифор, – сказал он и откашлялся. – Я тридцать лет водил обозы. Я пробовал всё, что в этой империи разливают и что в ней настаивают. Такого не разливают нигде.
Ганс попробовал следом и минуты полторы молчал, только моргал одним здоровым глазом.
– Это ж какое зерно надо, чтоб такое… – начал он.
– Никакого. Мёд.
Спирт же его просто потряс. Притом настолько что он еще полдня ходил и смотрел на меня с огромным уважением и даже опаской.
Хреновуху я поставил в тот же день. Развёл спиртовую основу до моих любимых 35 градусов и поставил.
Хрен у нас рос свой, антибактериальный и никем не любимый, кроме меня. Я накопал корней, натёр их, залил разбавленным спиртом, добавил ложку мёда, соли на кончике ножа и лимонной кислоты из пакетика, который лежал у меня в гараже неизвестно с какого года.
Обычно такая настойка доходит трое‑четверо суток. У нас дошла за час, и я даже не понял, что именно тут работает, аппарат, ингредиенты или общее везение.
Пить её собралась вся деревня.
Глафира сначала отказывалась, из принципа, поскольку хрен один раз уже нанёс ей личное оскорбление. Потом попробовала. Потом попросила ещё.
– Вот так бы сразу и делали, – заявила она мне с упрёком, будто я неделю скрывал от неё этот рецепт из вредности.
Гараж в это время не молчал ни секунды.
– Начальник! – гремел он на весь холм. – Пусть этот паразит наконец покажет, что он Хранитель! Пусть хранит. А то я вижу, какие взгляды у этих оглоедов. Особенно у Ганса. У него аж глаза, заплывшие от пчёл, открылись! Начальник! Обеспечивай хранение, а то я за себя не отвечаю!
– Он дерево. Он не про это.
– Не про это, не про то, эх чёрт, я гараж а не Есенин. Рифмы не будет! Ничего не знаю! Раз великий, то пусть и подтвердит квалификацию!
Хранение я, впрочем, обеспечил. Полку в дальнем углу, за стеллажом, с замком, ключ от которого есть у меня одного.
Гараж сразу успокоился и объявил, что берёт этот угол под личную ответственность.
Эксперименты я заканчивать не спешил. И на следующий напиток, мы собрали берёзовые листья.
Берёзы на опушке как раз стояли в молодом листе, ещё светлом и мелком.
Такой лист надо брать сразу. Потом он темнеет, грубеет и годится разве что на веник.
Обрывали мы его в тот же вечер, всей компанией, потому что дело понятное и простое. Набрали полную корзину, я пересыпал её в трёхлитровую банку и залил спиртом.
Настойка вышла светло‑зелёная, с запахом мокрой листвы после дождя, и с горчинкой, которая появляется в самом конце и держится долго.
Гараж не сказал ничего.
Совсем ничего, впервые за всё время нашего с ним разумного знакомства. Только внутри стало очень тихо, и в этой тишине лампочка над верстаком мигнула два раза.
У него был катарсис.
А вот Эля отнеслась к делу серьёзнее всех.
Она пришла в гараж с утра, попросила разрешения посмотреть, и я налил ей в стеклянную баночку граммов двадцать чистого продукта. Не пить, а именно посмотреть. Хотя, учитывая, что она родная сестра Миши, невероятная устойчивость к алкоголю вполне могла быть у них семейной особенностью.