Реликтомант. Дилогия (СИ), стр. 30
Читали в их доме все. Просто по-разному.
Элеонора бралась за то, что положено читать девице благородного дома, и всегда знала, где остановиться. Мама предпочитала письма, а Миша за всю жизнь честно осилил азбуку и ещё несколько книг, которые ему вдолбили учителя, и был этим вполне доволен.
А Соня читала всё подряд.
Отцовская библиотека занимала две стены и половину третьей, сотни фолиантов там были точно, а по Сониному счёту выходили тысячи, потому что считала она вместе с теми, до которых пока не дотянулась.
Читала она везде и всегда. В карете, в постели, за завтраком, один раз даже на конюшне, пока ждала, когда закончится дождь.
Больше всех прочих она любила трактат достопочтенного Хармонда о природе священных древ, в народе именуемых Великими Хранителями.
Знала она его почти наизусть. Про пятно от вина на сто двенадцатой странице помнила даже лучше, чем половину написанного, и до сих пор гадала, кто из предков читал за ужином.
Раньше Хранителей было много.
Хармонд писал об этом сухо, как о погоде. Целые рощи, и в каждом дереве сила. Теперь их осталось несколько штук на весь свет, и все они растут в городах.
Вернее, наоборот. Города выросли вокруг них.
У каждого города своё дерево, и новых не прибавится, потому что Хранители давно перестали размножаться. Ни семян, ни побегов. Четыреста лет подряд ни одного, и это Хармонд писал уже не сухо, а с обидой, словно деревья хотели этим самым навредить лично ему.
Демоны не заходят в круг Хранителя. Мелочь там не появляется вовсе, а крупные твари подходят к границе и разворачиваются, и чем сильнее дерево, тем шире этот круг.
Рядом с Хранителем лучше слушается магия. Про это в трактате была целая глава, которую Соня перечитывала чаще прочих, как и всякий ребёнок из благородной семьи, надеясь, что в ней проснётся дар.
В городе она бегала к дереву каждую неделю или даже чаще, когда получалось вырваться из дома.
А сегодня, посреди Порченых земель, в чужой деревне, где пахло глиной и птицей, её словно что-то позвало.
Потянуло, как за ниточку под рёбрами, чуть влево и вниз.
Она развернулась спиной, и тянуть меньше не стало. Она обошла дом, перешла улицу, постояла у колодца и даже зачем-то зажмурилась, а сторона не сдвинулась ни на палец, будто её прибили гвоздём к горизонту.
Там, в лесу, меньше чем в километре, лежало семечко. Она чувствовала это также ясно, как собственную руку.
С этим она и пришла к маме, уже разрываясь от нетерпения. Сестра не поняла, но может хоть мама…
Изольда выслушала до конца. Это было хуже всего, потому что означало, что отказ будет категорическим.
— Вечно ты со своими фантазиями.
— Мама, это не фантазия!
— Год назад ты подняла весь дом среди ночи. Гарпии на конюшне.
— Там кто-то был!
— Там была кошка. — Изольда отложила верёвку. — А на десятый день рождения ты рыдала и била ногами, потому что мы спугнули единорога, который заглядывал к тебе в окно на втором этаже.
Соня молча опустила глаза.
Тут возразить было решительно нечего, и в этом заключалась главная подлость положения.
— У нас каждая пара рук на счету, — закончила мать. — Ты отлыниваешь и хочешь, чтобы другие бросили работу и пошли отлынивать с тобой. Да ещё и подвергли себя опасности! Нет, Софья! К лесу ты не подойдёшь. Ни на шаг.
Вот на этом Соня и замолчала.
Раньше это правда бывало игрой. Она сама придумывала, сама верила часа на два, потом ей надоедало.
А теперь тянуло по-настоящему, и доказать это было нечем, потому что мальчику, который постоянно кричал про волков, больше никто не верит.
К дядюшке Никифору она не пошла.
Думала об этом, стоя за амбаром, и придумала целых три причины.
Во-первых, он был какой-то жуткий. Непохожий на всех остальных. Соня не хотела себе признаваться в том, что побаивается его, но так и было.
Во-вторых, она дворянка. То, что отец принёс клятву, вовсе не означает, что она обязана бегать к чужому человеку и о чём-то его просить. Да, он их спас. Но спас он всех, а не лично её, и в подданные она не нанималась.
В-третьих, он взрослый. А все взрослые сегодня говорили одно и то же.
К отцу идти было и вовсе бессмысленно. Если мама не пустила, отец не пустит тем более, а он всё ещё плохо ходит и лучше его не тревожить.
Оставался тот, кто выслушивает всегда.
Булыч, разумеется, работал.
Он сидел на перевёрнутом ведре у карусели и контролировал очередь. Птицы стояли хвост в хвост, и стоило одной сунуться вперёд, как пёс поднимал голову, и птица немедленно вспоминала, где её место.
Соня села рядом на землю и зашла с подхода, который на людях не сработал ни разу.
— Ты тут самый умный, — сказала она. — Из всех. Ты тут самый хороший мальчик.
Булыч посмотрел на неё, потом на страусов и вильнул хвостиком.
— Надо сходить в лес. Тут близко, совсем близко. Мы возьмём семечко и вернёмся, и все увидят, что я была права!
Пёс коротко и отрывисто гавкнул.
Соня уже знала этот звук. Так он отказывал.
— И ты, — сказала она тихо. — Ты тоже как они. Ты тоже не понимаешь.
Булыч не двинулся с места.
— Ну и ладно. Одна пойду.
Она встала, отряхнула подол и пошла к околице, не оглядываясь, потому что оглядываться было бы уже совсем позорно.
Булыч посмотрел ей вслед, потом на свою очередь, потом на притихшую деревню.
И потрусил следом.
— Ой, — обрадовалась Соня, услышав за спиной когти по земле. — А всё-таки я в тебе сомневалась! Ты хороший. Ты самый-самый хороший!
За околицей начиналось поле, заросшее по пояс, за полем шёл кустарник, а дальше стеной стоял лес.
Под деревьями было темно и нехорошо. Свет сюда попадал редкими пятнами, мох глушил шаги, и всё вокруг выглядело так, будто здесь давно и надёжно обошлись без людей.
Соня говорила без умолку, потому что молчать оказалось страшнее.
Она рассказала Булычу про Хармонда и про корни, выходящие на городскую мостовую, про стражу у ограды, которая гоняла её лениво и без души, а потом про то, что вообще-то она давно собирается написать собственный трактат, и написала бы, будь у неё бумага и хоть кто-нибудь, кто дослушал бы до середины.
Ещё она пообещала ему свою кровать. Ту самую, с хорошими снами, которую честно у всех выторговала.
Потом пообещала колбасу, которой у неё не было, и научить его буквам, что было совсем уж чепухой.
Но Булычу нравилось. Это было видно по ушам.
Впрочем, шёл он при этом совсем не так, как ходят на прогулке. Уходил вперёд на десяток шагов, сворачивал в сторону и возвращался, а иногда замирал посреди тропы и подолгу слушал, задрав нос.
Ни на одно её слово он всерьёз не отвлёкся ни разу.
Соня болтала, а Булыч охранял, и никто из них двоих не находил в этом ничего странного.
Софья перелезла через поваленный ствол, обошла яму с чёрной водой, зацепилась рукавом за сухой сук и оставила на нём клок. Мама увидит, будет разговор. Ладно, это всё потом.
А потом Соня просто остановилась, потому что они были на месте.
Под корнями старой ели, в мокром мху, на вид не было ровным счётом ничего. Соня встала на колени, примерилась и начала разгребать руками рыхлую землю.
Семечко лежало на глубине в две ладони. Величиной оно было с гусиное яйцо, тёмное и гладкое, с белёсым швом вдоль бока, и тяжести в нём оказалось куда больше, чем казалось по размеру.
И тёплое, как хлеб, который вынули из печи час назад.
У Хармонда об этом не было ни строчки.
Соня взяла его в обе ладони и услышала за спиной рычание.
Булыч стоял между ней и поляной. Шерсть на загривке поднялась гребнем, передние лапы скребли землю, и рычание переходило в лай, короткий и злой.
А между деревьями стоял демон. Причём редкий, можно сказать уникальный. Она узнала его сразу, потому что он был точно такой, как на гравюрах в книгах: серая шкура, длинные руки до колен, мощные когти.
И жуткая морда с широкой пастью и мелкими зубами в два ряда и главной отличительной чертой, землеройными резцами, по которым эту тварь и было очень легко узнать. Демон-землерой. Самый настоящий.