Реликтомант. Дилогия (СИ), стр. 29

Я слушал и ухмылялся.

Почему он не попросил прямо? Да очень просто. Прямая просьба у него проходит по разряду попрошайничества, а забота о стратегической точке это уже деловой разговор двух хозяйственников.

Самое приятное во всей его речи было то, что он не соврал ни разу. Всё правда, от первого пункта до седьмого, но выложена ровно в том порядке, в каком ему удобно.

Так что по существу дела он был прав, и знал это ещё до того, как открыл рот.

За воротами простучали шаги, и мимо, вдоль стены, деловито проследовал страус. Тот самый, который днём проглотил три самореза и с тех пор выглядел бодрее всех прочих.

— Пойду поем, — сказал я, вставая. — А ты подумай пока, что будешь делать, если я выберу не тебя.

— Скрипеть, — печально сообщили стены. — Демонстративно.

Внизу уже отужинали, но Глафира держала на печи котелок и разогревала мне сама, из принципа, никого к этому делу не подпуская.

Ели во дворе среднего дома, при двух лампах на аккумуляторе, и от ровного белого света всем было слегка празднично. Управляющий, пользуясь случаем, разложил на коленях доску и что-то на ней подсчитывал угольком, шевеля губами. Лакей чинил себе башмак. Где-то за домами тяжело и сыто вздыхали страусы.

Я сел на бревно рядом с Дитрихом и задал вопрос, который вертел в голове всю дорогу с холма.

— Допустим, у человека есть три инструмента и взять он может только один. Первый умеет вытаскивать из старой вещи её лучшее свойство. Второй позволяет один раз сделать вещь и потом двадцать раз повторить её чужими руками. Третий чинит и улучшает дома.

Дитрих отставил миску. Думал он долго, основательно, и я его не торопил.

— Второй, — сказал он.

— Почему?

— Потому что ты один, господин. — Он показал ложкой на деревню, на людей у ламп, на тёмный забор. — Рук у тебя две, и обе постоянно заняты. А тут выходит, что рук становится двадцать. А вы сможете заняться чем-то более важным, чем кровати, чтобы у Ганса на плече висело то, чем можно бить, а у мальчишки на воротах было то, чем можно достать издали.

— Луки?

— Да хоть рогатины. Двадцать одинаковых рогатин это уже строй. А одна хорошая это одна хорошая, и когда её владельца завалят, она ляжет рядом с ним.

Граф Вольдемар, сидевший у стены с прямой спиной, повернул голову.

Он всё ещё был плох. Дурманом его приложило крепче остальных, и вставал он по-прежнему медленно, держась за что придётся, хотя вслух признавать этого не любил.

— Дитрих думает о войне, — сказал он. — А я подумаю о деньгах, с вашего позволения. Вещь, которую можно повторить, называется товар. У нас нет ни ремесла, ни земли, ни имени. Но если у нас будет товар, к нам приедут. Люди идут не туда, где хорошо, а туда, где им что-то нужно.

Володя вообще любил такие формулировки. Я заметил за ним эту привычку ещё в первый вечер и, признаться, оценил.

На том разговор и умер, потому что Глафира принесла котелок, а спорить с Глафирой в тот момент, когда она несёт котелок, не рискнула бы и Соня.

Обратно я поднимался в темноте, не торопясь, и думалось на подъёме хорошо.

Дитрих прав, и Володя прав, и оба правы про послезавтра. Рецепт хорош, когда есть что размножать и кому это продавать.

Разбор пока тоже не так актуален. Он станет полезным, когда у меня будет не одна кирка и две кровати со слабыми особенностями, а на постоянной основе начнёт попадаться что-то более приличное.

Главное, чтобы система потом дала мне их выбрать в удобный момент. Но даже если нет. Улучшать строения, как вещи? Это звучало по-настоящему интересно.

И прямо сейчас у меня есть четыре дома, колодец с обвалившимся срубом, амбар, стоящий на честном слове давно уехавших хозяев, и забор, который я сегодня пилил, прекрасно понимая, что он не удержит никого дольше десяти секунд.

Но главное, у меня был Гараж. Ворчливый и самонадеянный. Но он меня тридцать лет не подводил. И сейчас именно в нём моя главная надежда на выживание.

Так что паузу на «подумать» перед финальным выбором я взял чисто номинально. Прост потому что привык подходить к важным делам основательно.

И мнения других я послушал ради того же. Вдруг бы они показали мне ситуацию под другим углом? Но нет. Я только ещё раз уверился в том, что первый мой порыв был правильным.

И вовсе не потому, что Гараж меня упрашивал о том же самом.

В общем, к воротам я подошёл уже с решением.

Гараж встретил меня молчанием, полным надежды.

Я вызвал книгу и ткнул в третью карточку.

'Выбрана способность: Хозяйская рука.

Ремесло распространяется на строения и укрепления во владении лорда Никифора.'

Стены выдохнули. Не знаю, как это описать иначе, но именно выдохнули, всей своей кладкой разом.

— Начальник.

— Молчи.

— Я только один пункт.

— Полки?

— Пункт первый, — торжественно начал Гараж. — Створка.

Договорить он не успел.

Снизу, от деревни, донёсся полный ужаса крик.

Я оказался за воротами раньше, чем сообразил, что бегу.

По тропе, в гору, спотыкаясь и подбирая подол обеими руками, поднималась Изольда. Без шали, с растрёпанной причёской, в глине по локоть, и от прежней графини в ней не осталось ровным счётом ничего.

Она добежала до меня, схватила за рукав и повисла на нём.

— София, — выговорила она. — Её нигде нет. Мы обыскали все дома. Все, слышите?

Я поймал её за плечи и подержал, пока она не перестала оседать.

— Когда её видели в последний раз?

Изольда попыталась ответить сразу, не смогла и мотнула головой. Внизу уже мелькали огни, кто-то бежал вдоль забора с подобием факела, и в темноте это выглядело хуже, чем было на самом деле.

— После обеда, — сказала она наконец. — Она на что-то злилась. Но она постоянно на что-то злится… она не простая девочка, но сбежать в такой ситуации! Это не похоже даже на неё!

Изольда всплеснула руками, не найдя больше слов.

Значит, Соню не видели часа четыре. И половину из них уже темно. Будем надеяться, что пропала она всё-таки недавно.

Из-за спины у меня, откуда-то из ворот, тихо и очень буднично сказали:

— Начальник. А собаки-то тоже нет.

Гараж говорил это без всякого ехидства. Что для него, вообще-то, совсем не характерно.

— Элеонора. Две минуты. Всего две! Выслушай!

— Да-да, — кивнула Эля, — Только воды подай, раз всё равно здесь.

Соня подала. Ведро было тяжёлое, вода плескала через край на башмаки, и от этого получилось совсем не так внушительно, как она рассчитывала.

Элеонора мазала печь. Руки по локоть в глине, на лбу серая полоса, за спиной прачка Дарья с вёдрами.

Соня не привыкла видеть сестру в таком виде. И её удивляло, как быстро её семья забыла про то, что они вообще-то аристократы! Вон возятся в деревне, наравне с остальными.

Мозгом София понимала почему всё так, но принимать всё равно не хотела.

В дверном проёме появилась голова на длинной шее.

Страус оглядел кухню одним глазом, нашёл на печи свежую серую полосу, счёл её съедобной и потянулся клюнуть.

— А ну пошёл отсюда! — заорала Эля так, что Соня вздрогнула. — Кыш! Пошёл, я сказала! Дарья, гони его, у меня руки заняты!

Птица отдёрнула шею, подумала и сунулась снова, уже с другой стороны косяка.

Крик повторился, и на этот раз к нему присоединилась Дарья с полотенцем.

Момент для важного разговора был, прямо скажем, не самый удачный. Только Соня ждала с самого обеда, и отступать ей было уже некуда.

— Там семечко, — сказала она и показала рукой. — В лесу. Не какое-нибудь. Семя Великого Хранителя.

— Угу.

— Эля, ты вообще слушаешь?

— Слушаю. Потом расскажешь.

Вот это «потом» и было самое обидное.

Её не выгнали, не назвали дурой, даже голоса не повысили. Её просто отложили в сторонку, как пустое ведро, которое ещё пригодится, но не сейчас.

А ведь Эля была из всех единственная, кто читал те же книги, что и она!