Партизан. Партизанская зона (СИ), стр. 45
Выбравшись на гребень, Ковалёв расставил сошки «Дегтярёва» за старой, вывернутой ветром сосной: высохшие корни дерева торчали из земли, образуя естественный бруствер. Пётр с Захаром залегли чуть правее.
Ковалёв скосил глаза на поляка. Войцех держался спокойно, движения его были сдержанными, и лишь то, с какой силой он сжимал винтовочный ремень, выдавало затаенное волнение. Поляк по-хозяйски разложил рядом с пулеметчиком запасные диски, проверил, удобно ли их будет хватать вслепую, и замер наизготове.
В это же время внизу, у самой насыпи, Журавель и Семён ползли по колючему гравию к рельсам. Острые камни впивались в колени сквозь ткань штанов. Пахло остывающим креозотом и металлом.
— Давай сюда, прямо в стык, — одними губами прошептал Журавель, нащупывая в темноте щель между рельсами на самом изгибе поворота.
Семён осторожно вытащил из мешка тяжелую, туго стянутую бечевкой связку толовых шашек килограмма на три. Они плотно уложили взрывчатку под стальную подошву рельса, присыпав ее щебнем для маскировки. Металлический лязг, даже самый тихий, мог разнестись на километры, поэтому работали они медленно, дыша через раз. Протянув шнур, подрывники скатились по откосу и растворились в неглубокой лощине, метрах в пятидесяти от путей.
Группа захвата залегла в сухом овраге, метрах в тридцати от насыпи. Отсюда до путей был один короткий, отчаянный бросок.
Белый лежал, вглядываясь в серую полосу рельс. Рядом тяжело дышал Кузьма, прижимая к груди свернутый в мешковину инструмент. Демьян то и дело поглаживал рукоять здоровенного гаечного ключа, проверяя, легко ли он выходит из-за пояса.
Чуть поодаль, вжавшись животом в землю, лежал Трофим. От нервного напряжения его била мелкая дрожь. Пот заливал глаза и щипал веки, но Трофим даже не пытался его утереть. Он обеими руками крепко сжимал винтовку, будто она была единственным, за что он мог сейчас ухватиться. Трофим буквально физически чувствовал чужой, пристальный взгляд, сверлящий затылок. «Спец» Лебедева лежал всего в двух метрах позади. Он не произнес ни слова за весь марш, но Трофим отчетливо слышал, как пару минут назад за его спиной сухо щелкнул снимаемый предохранитель ППШ. Одно неверное движение. Одна попытка залечь, когда прозвучит команда «Вперед», — и ему всадят пулю прямо в голову. Трофим сглотнул вязкую слюну и, не отрываясь, уставился на пустые пути.
Хуже всего на войне было ждать. Время словно вязло, растягивалось на мучительно долгие минуты. От земли тянуло въедливой сыростью, она забиралась под одежду, выстуживала локти и колени, а над ухом нудно звенели комары. Гнус облеплял шею, лез в глаза, но отмахнуться или прихлопнуть кровососов было нельзя — лишнее движение или звук сейчас могли выдать засаду. Приходилось лежать неподвижно, стиснув зубы, и молча кормить комарье. Небо на востоке понемногу начало сереть, и из мутной полутьмы проступили стволы деревьев да тусклая нитка рельсов.
Спустя пару часов тягучего ожидания сырая земля вдруг еле заметно дрогнула. Ухом было еще ничего не разобрать, но бойцы, плотно прижавшиеся к почве, уже уловили далекую, нарастающую вибрацию, от которой на насыпи чуть слышно осыпался гравий.
На заросшем соснами гребне Ковалёв беззвучно сдвинул флажок предохранителя пулемета. Внизу, в овраге, Кузьма намертво перехватил тяжелое зубило. Трофим замер, инстинктивно подавшись вперед.
Гул приближался, наливался механической мощью, пока над лесом не раскатился долгий, хриплый гудок паровоза. Эшелон втягивался на четырнадцатую версту.
Из серой предрассветной хмари с лязгом вывалилась темная туша локомотива, густо плюясь в небо снопами шипящих искр. Паровоз тяжело входил в кривую поворота, сбрасывая ход под пронзительный визг тормозных колодок. За ним тянулась вереница вагонов, где сразу выделялся плоский контур платформы с торчащими стволами зенитки, а следом катилась крытая теплушка охраны.
Затаившийся в лощине Журавель коротким, отточенным рывком дернул на себя шнур.
Предрассветная серость мигом разорвалась на части. Под передними скатами паровоза вспух ослепительный шар пламени, мгновенно вспарывая толстое стальное брюхо локомотива. Многопудовый кусок рельса вышвырнуло в небо вместе с фонтаном черной земли и щебня. Партизаны, еще плотнее вжавшись в почву, привычно разинули рты и накрыли головы руками. Тугая, горячая волна ударила по низине, вышибая из легких воздух, а следом над их укрытиями с хищным свистом пронеслось рваное железо. Почва гулко ухнула.
Многотонный локомотив на полном ходу словно влетел в невидимую стену. Задрав заднюю часть, он с истошным, режущим слух визгом сминаемого металла сошел с путей и глубоко зарылся носом в насыпь, изрыгая во все стороны клубы кипящего пара. Идущие следом товарные вагоны с грохотом наскакивали друг на друга: доски обшивки разлетались в щепки, вагоны складывались в гармошку, сбрасывая тяжелые колесные пары под откос. Платформу с зениткой по инерции швырнуло вперед, она угрожающе накренилась, с лязгом впечаталась стальной рамой во вставший дыбом вагон, но чудом устояла на искореженных путях.
Эхо взрыва еще не успело отгрохотать над лесом, как с высотки мгновенно ударил длинными, тяжелыми очередями пулемет Ковалёва.
Пулеметная очередь густо прошила деревянную обшивку теплушки, выбивая светлые щепки. Изнутри донеслись истошные крики. Кто-то из охраны попытался откатить тяжелую дверь — Ковалёв тут же перенес огонь туда, не давая врагу высунуться. Пули крошили доски дверного проема, сбивая с ног каждого, кто пытался спрыгнуть на щебень насыпи. Пётр и Захар ударили из винтовок, прицельно отсекая тех, кто успел выпасть из задних, уцелевших вагонов.
Войцеха трясло от адреналина, он часто и тяжело дышал через нос, но руки действовали безошибочно. Как только грохот «Дегтярёва» начал захлебываться и пустой горячий диск отлетел в траву, поляк, не жалея пальцев, с силой всадил на его место новый.
— Дави их, родной, дави! — рычал Ковалёв своему пулемету, снова вжимая гашетку.
Войцех, не обращая внимания на нервный мандраж, не сводил напряженного взгляда с мечущихся у теплушки теней.
Внизу, в овраге, Белый рывком вскочил на ноги, поднимая группу захвата в атаку:
— Пошли! Давай!
Бойцы рванули из оврага. Тридцать метров открытого пространства до путей они проскочили молча, пригнувшись к самой земле, вкладывая в этот бросок всю злость и сбитое дыхание. В сторону изувеченной теплушки полетели гранаты — два глухих разрыва окончательно подавили сопротивление внутри, выбросив из дверного проема клубы едкого сизого дыма.
Белый первым взлетел на платформу, перемахнув через невысокий деревянный борт. За ним, тяжело грохая сапогами, ввалились Кузьма и Демьян.
— К станине! Время! — рявкнул командир.
Кузьма с ходу рухнул на колени перед массивным основанием зенитки, нащупывая стопорные пальцы, о которых говорил Степан. Демьян с размаху ударил кувалдой по зубилу, сбивая прикипевшую защелку. Лязг металла потонул в шипении пробитого паровозного котла. Мужики рвали толстый крепеж, обливаясь потом, сдирая кожу на руках.
Трофим запрыгнул на доски платформы последним. Сердце колотилось в горле так, что мешало дышать, но мелкая дрожь ушла, уступив место отчаянной ясности. Он вскинул винтовку к плечу, ловя цель, но ни хрена не смог разобрать — густая пыль от размолотого щебня мешалась с плотным белым паром из локомотива, застилая пути мутным саваном. Трофим замер на самом краю, открытый пулям, прикрывая спины ковыряющихся с железом мужиков. Он не оборачивался, но знал точно: «спец» Лебедева засел где-то там, позади, в надежном укрытии у подножия насыпи, и не сводит прицела с его затылка.
— Пошел первый! — хрипло выдохнул Кузьма, с натугой выдирая толстый, измазанный солидолом металлический штифт.
— Давай второй, навались! — подгонял Белый, упираясь плечом в холодный металл.
Втроем они навалились на орудие, пытаясь сбить крепеж и высвободить ствольную коробку из лафета. Тяжелое железо поддавалось неохотно, выматывая жилы и заставляя партизан глухо мычать от натуги.