Партизан. Партизанская зона (СИ), стр. 42

Я замолчал, давая им переварить услышанное. Тишина стояла такая, что было слышно, как булькает болотный газ, вырываясь из-под торфа. Старик стоял, опустив голову, глядя на темную воду. Топор безвольно повис в его руке.

Я сделал шаг вперед, отбросил костыль — ногу тут же прострелило болью, но я стиснул зубы и устоял. Протянул к нему руку.

— Дай топор.

Дед растерянно посмотрел на меня и молча протянул инструмент. Я перехватил тяжелую деревянную рукоять, повернулся к недотесанному бревну, лежащему на краю гати. Здоровая нога по щиколотку ушла в чавкающую жижу. Я шагнул к бревну, примерился и, вложив в удар весь вес, методично срубил толстый сук. Затем перехватил удобнее и спокойно, сцепив зубы от стреляющей боли в колене, несколькими точными, тяжелыми ударами зачистил ствол.

Воткнув лезвие в древесину, я выровнял дыхание и обернулся к толпе.

— Мы все в одном болоте. И подохнем здесь все вместе, если не достроим. Но я подыхать не собираюсь и вам не позволю. Эй, Мартын! — окликнул я застывшего неподалеку парня. — Давай мухой на кухню. Узнай, что там с ужином. Скажи кашеварам, пусть тащат еду прямо сюда, на гать. Девчат возьми на подмогу. Есть будем по очереди, на месте, время терять нельзя!

Парень моргнул, закинул винтовку за спину и побежал в сторону лагеря.

Я подобрал из грязи свой костыль. Посмотрел на деда. Тот подошел, молча выдернул топор из бревна, поплевал на стертые до кровавых мозолей ладони.

— Прости, командир, — глухо буркнул он, не поднимая глаз. — Дурнина в голову ударила. Загнали нас, помутнело аж…

— Работай, отец, — тихо ответил я. — Просто работай. Ради своих же.

Старик кивнул, повернулся к бревну и с удвоенной силой всадил в него топор. Соседи, переглянувшись, тоже молча потянулись к хворосту и камням. Бабы, утирая грязными рукавами лица, снова полезли в ледяную воду укладывать основу.

Работа закипела вновь. Только теперь в ней не было обреченности и злобы. Теперь в каждом ударе топора и каждом всплеске воды звучала злость людей, которые хотят жить.

Глава 20

Интерлюдия

Жлобинский район

11 июня 1942 год

Огрызок химического карандаша и сложенный чистый листок жгли Филиппку грудь сквозь ткань гимнастерки. Те сведения, что он собирался набросать на этой бумаге, наверняка будут стоить немало. И уж этого точно должно хватить, чтобы выторговать себе спокойную, сытую жизнь. Ему, в отличие от этих идейных фанатиков, гнить в лесу за здорово живешь совсем не хотелось.

Филиппок едва не рассмеялся вслух, вспоминая, какими озабоченными выглядели Белый и Лебедев. В записке он выложит им главное: в Бобруйском гарнизоне засела целая сеть партизанских агентов, берите их тепленькими. Была, конечно, и еще одна весть — Белый со своими людьми буквально к завтрашнему дню должен ударить по железной дороге ради трофейных зениток. Но об этом Филиппок благоразумно решил промолчать. Немцы перехватить подрывников всё равно не поспеют, а как на путях рванет, с него же потом и спросят: чего раньше не доложил, почему тянул? Нет уж, лучше прикинуться, будто ничего об этом не слышал. Своя шкура дороже.

А в придачу он закинет немцам самую жирную наживку — новую партизанскую зону. Путь на остров среди болот он теперь знал наверняка. Только вот точные координаты указывать пока не станет. Дураков нет. Сдаст базу сейчас — так немцы же первым делом авиацию поднимут, с землей тут всё сровняют. А ему вместе с этими дурачками под бомбами подыхать не с руки. Нет, про остров он только намекнет, что знает тайную гать. Хотите знать дорогу — давайте твердые гарантии. Пущай переводят его куда-нибудь в глубокий тыл, подальше от фронта, справляют чистые документы и выдают хорошую награду марками. Он мужик неглупый, заслужил право устроиться по-человечески.

И тогда он наконец утрет нос этому хромому сопляку Дронову. Ох и возомнил же о себе этот недобиток! Выскочка малолетняя, а туда же — в великие командиры лезет. Вон как зыркал на него сегодня, всё выспрашивал да выпытывал, словно подозревает чего. Ну-ну, пусть важничает, пусть думает, что всё держит под контролем.

Как только всё выгорит, Филиппок навсегда скинет эту вшивую гимнастерку и распрощается с проклятыми болотами. А эти великие командиры пускай подыхают здесь, захлебываясь в своей вонючей трясине.

Оставалось только улучить момент, черкануть пару строк и спрятать записку в условленном месте.

Их небольшая группа гуськом пробиралась сквозь глухую чащу. Лес стоял сплошной стеной — сырой, душный, переплетенный цепким кустарником. Впереди, уверенно раздвигая ветви, бесшумно скользил Максимка: как-никак местный проводник, он эти тропы с закрытыми глазами читал. За ним, зло треща сушняком и привычно сжимая свою винтовку, тяжело топал Игнат. Замыкали цепочку двое неразговорчивых, тертых мужиков из отряда Белого с пустыми холщовыми мешками за спинами.

К счастью, командиров рядом не было. И раз сам Белый по секрету поручил ему приглядывать за этим выскочкой Дроновым, чтобы тот дров не наломал, то Филиппок теперь чувствовал себя здесь старшим, по-хозяйски поглядывая на спины идущих.

Однако сейчас ему было не до командирской гордости. Филиппок затравленно покосился на солнце, едва пробивающееся сквозь кроны елей. Они забирали левее, чем нужно. Его тайник — гнилое дупло в старом, расщепленном дубе у Змеиного оврага — оставался в стороне, километрах в пяти от их нынешнего маршрута. Если они сейчас пройдут мимо, он не успеет сделать закладку. А на обратном пути, когда они будут надрываться и тащить на горбу тяжеленные мешки, незаметно свернуть в сторону будет уже совсем не с руки.

Он притворился, что споткнулся о корень, тяжело осел на мох и картинно схватился за живот.

— Мужики, привал, — выдохнул он, страдальчески морщась и обеими руками хватаясь за живот. — Сил нет, кишки так крутит, аж в глазах темнеет. Воды болотной, видать, некипяченой хлебанул…

Игнат тут же остановился, обернулся и неприязненно скривился:

— Какой привал? Мы и полпути не прошли! До ветру сходить и на ходу сможешь! — рыкнул пацан, исподлобья глядя на Филиппка. — Вставай давай! Нам до темноты надо к схрону успеть выйти, чтобы с утра уже гружеными обратно топать!

— Да погоди ты, Игнат, не горячись, — Филиппок со стоном выпрямился, озираясь по сторонам, и напустил на себя начальственный вид. — Слушайте, вот что я понял… мы же так прямо на старую просеку выйдем. А там всё как на ладони. Немцы свои секреты на таких прямых тропах часто ставят, сами же знаете. В общем так, я тут за старшего, поэтому приказываю: делаем крюк. Пойдем через Змеиный овраг. Там бурелом глухой, фрицы туда в жизнь не сунутся, а мы низинкой тихо обойдем.

Игнат упер руки в бока, всем своим видом выражая презрение:

— Ишь, раскомандовался! Совсем сдрейфил? Какой крюк? Это еще версты две по буеракам ноги ломать! Сказано прямо идти — значит, идем прямо!

Филиппок почувствовал, как по спине потек холодный пот. Но он знал, на что давить.

— Жить надоело? — с напускной злостью огрызнулся Филиппок. — Ну и при прямо, раз шкура лишняя. Забыл, как наши у Горелого пня на засаду напоролись? Тоже ведь за припасами шли! Командир велел мясо добыть, а не на пули лезть.

Игнат зло сплюнул под ноги, уставив на Филиппка недовольный, пристальный взгляд. Ему страсть как не хотелось делать крюк и подчиняться этому хмырю, но напоминание о недавней засаде у Горелого пня немного остудило горячую голову. Точку в споре поставил один из неразговорчивых мужиков из отряда Белого.

— Дело говорит, — хмуро подал голос партизан. — Потеряем лишний час — не беда, живы будем. Нам это мясо кровь из носу в отряд доставить надо, люди голодные ждут. Нечего зазря на рожон лезть. Идем в обход.

Игнат недовольно засопел, но перечить старшему не посмел.

— Ладно. Берем правее, через овраг, — процедил он и, развернувшись, зашагал в нужную сторону. Максимка лишь молча пожал плечами, внимательно стрельнув глазами на Филиппка, и поспешил следом.