Партизан. Партизанская зона (СИ), стр. 37
— И что ты предлагаешь, Степан? — мрачно спросил командир.
— Отдай его мне. В мой отряд. Мне на задание не идти, а пацанов одних оставлять нельзя. Взрослый мужик для грязной работы мне нужен. Пусть дерьмо чистит, окопы роет, воду таскает. Оформим по-простому: забрал по хозяйственной нужде. И тебе обуза с плеч долой перед выходом, и особист не прикопается, раз шума нет. А я за ним присмотрю. Только дернется — сам придушу.
— А как же проверки? Нет, не выйдет, — покачал головой Белый, но по его лицу было видно, что он сомневается и борется с собственной совестью.
Он закурил, пряча огонёк самокрутки в мозолистых ладонях. Затянулся глубоко, выпустил едкий дым. Мужик он был тертый, войну знал не по плакатам. Посмотрел на багровую полосу на шее скулящего Николая, сплюнул под ноги и тихо выругался. В его глазах мелькнуло понимание.
— Забирай, — наконец выдохнул командир вместе с дымом. — А особисту скажем, что у бойца дизентерия открылась. С такой рожей и трясучкой, как у него сейчас, Лебедев поверит, что он дрищет дальше, чем видит. Какая уж тут проверка боем… Только шею ему замотай чем-нибудь от греха подальше, ворот подними.
Затем Белый посмотрел на Колю сверху вниз:
— Жизнь тебе Степан сейчас спас, дурак. Иди и молись, чтоб Лебедев про твои художества не пронюхал. Иначе оба под трибунал пойдете. С глаз моих долой.
Николай судорожно всхлипнул, пытаясь поймать руку Белого, но я грубо дернул его за плечо, вздергивая, и тут же наглухо застегнул ему верхнюю пуговицу, пряча багровый след.
— Пошли. Живо, — скомандовал я.
Мы двинулись было прочь от командирского места, как вдруг по спине пополз неприятный холодок. Силуэт у дерева ожил. Лебедев, всё это время стоявший в тени, шагнул к нам. Гимнастерка застегнута на все пуговицы, портупея чуть поскрипывает. Он подошел неслышным шагом, остановился напротив нас, и его холодный, как у рептилии, взгляд ощупал Николая с ног до головы.
Особист брезгливо, двумя пальцами оттянул ворот рубахи Николая, обнажая содранную веревкой кожу. Легенда про дизентерию рухнула, не успев родиться.
— Самострел — это трусость. А петля перед боем — это еще и дезертирство, — ровным тоном констатировал Лебедев. — Попытка уклониться от выполнения воинского долга. Статья пятьдесят восьмая, пункт один «б». Измена Родине военнослужащим.
— Товарищ майор, — Белый тоже поднялся, нависая над особистом, — боец оступился. Страх с каждым бывает. Нам сегодня каждый человек…
— Вы кого защищаете, товарищ командир? — голос Лебедева не повысился ни на полтона, но в нем лязгнул металл. — Предателя? Паникера? Сегодня он в петлю полез, а завтра в бою немецкую гранату в наш окоп кинет от ужаса? Или вы, — он перевел мертвый взгляд на меня, — решили у себя в подростковом отряде приют для дезертиров устроить? Чему он вашу молодежь научит? Как правильно мыло на веревке пенить?
Мы с Белым молчали. Крыть было нечем. Мы оба понимали: Лебедев прав. Да, пусть страшной, бесчеловечной, но абсолютно железной логикой военного времени.
Лебедев повернулся к дежурному, застывшему у входа в землянку Белого.
— Боец! Поднять взводы. Строиться на прогалине, у кромки болота. Команды отдавать вполголоса, без лишнего шума. Гражданских — баб, детей, стариков — из землянок не выпускать. Кто высунется — гнать обратно. Это не цирк. Выполнять.
Мы с Белым мрачно переглянулись. В тяжелом взгляде командира читалось ровно то же, что сейчас тяжелым грузом лежало на душе: мы еще очень легко отделались. Особист в два счета мог докрутить ситуацию так, что и нас обоих пустили бы в расход за пособничество и укрывательство дезертира.
Как бы мне ни хотелось по-человечески спасти этого сломленного, сейчас я мог только остаться в стороне. Пришлось стиснуть зубы. Здесь не мое сытое, гуманное будущее, здесь — жестокое настоящее, где жалости и вправду больше нет места. У меня свой отряд, я отвечаю за своих девчонок и пацанов. Я нужен им живым и с ясной головой. Рисковать всем и подставлять под удар детей ради сломавшегося, жалкого труса — непозволительная роскошь.
Николай, до которого наконец дошел смысл происходящего, страшно закричал. Это был даже не крик, а поросячий, захлебывающийся визг. Он рухнул на колени, пытаясь обхватить сапоги Лебедева.
— Товарищ!.. Не губите! Я искуплю! Я в бой пойду! Я немцам глотки зубами рвать буду!..
Лебедев брезгливо отдернул сапог и коротко, профессионально ударил Николая носком в лицо. Хрустнул нос, хлынула кровь, визг оборвался.
— Поднять эту мразь, — бросил особист подоспевшим бойцам. — И тащите его к топи.
Через десять минут у края болота, в холодном лунном свете и стелющемся ночном тумане, выстроились две шеренги партизан. Люди стояли хмурые, сонные, ежась от сырости. Никто не проронил ни слова. Все смотрели на Николая.
Его подтащили к самой трясине. Рыдать он перестал, теперь только мычал что-то нечленораздельное, размазывая по лицу кровь и сопли. Ноги его не держали, он безвольно висел на руках двух крепких бойцов.
Мой взгляд скользнул по строю и выхватил в полумраке бледные, напряженные лица Войцеха и Трофима. Им ведь тоже предстояло боевое крещение, та самая «проверка». Парни стояли ни живы ни мертвы. Войцех судорожно сглотнул, мелко дрожа, а Трофим при виде мычащего Николая дернулся, словно от удара, и намертво вцепился побелевшими пальцами в край ватника. Для них этот наглядный урок был пострашнее любых слов.
Лебедев вышел вперед. Он, чеканя каждое слово в звенящей тишине, начал говорить:
— Бойцы! Через час мы выступаем на задание. Идем подрывать железку, пускать под откос вражеские эшелоны и проливать кровь за нашу Родину. А этот человек, — особист указал на Николая, — решил бросить вас. Решил спасти свою шкуру, трусливо удавившись, пока вы будете рисковать жизнями. По законам военного времени, за трусость, паникерство и попытку дезертирства перед лицом врага… — Лебедев выдержал паузу, обведя строй тяжелым взглядом. — Приговор — расстрел. Привести в исполнение.
Бойцы, державшие Николая, отпрыгнули в стороны. Лебедев не стал назначать расстрельную команду. Он просто расстегнул кобуру, достал свой ТТ и передернул затвор. Металлический лязг разнесся над гнилой водой, как удар хлыста.
Николай поднял на него безумные, остекленевшие глаза.
— Мама… — губами, пузырящимися кровью, прошептал он.
Лебедев поднял пистолет и выстрелил ему прямо в лицо.
Тело дернулось, нелепо взмахнуло руками и медленно рухнуло навзничь, прямо в темную жижу.
Эхо выстрела еще металось по лесу, где-то в лагере тревожно гавкнул Гром и заскулила овчарка, тихо заплакал ребенок и резко замолк. А Лебедев уже спокойно убрал пистолет в кобуру. А после повернулся к замершему строю.
— Предателям — собачья смерть. Вопросы есть?
Вопросов не было. Партизаны стояли монолитной серой стеной. Я смотрел на лица мужиков, которым совсем скоро предстояло идти в ад, и понимал, что Лебедев сделал свою работу. Страх перед немецкими пулями только что вытеснился другим, более первобытным страхом — страхом перед безжалостной машиной возмездия.
Белый, стоявший рядом со мной, глухо прокашлялся и скомандовал сорванным голосом:
— Группа… Направо! За оружием — шагом марш! Выступаем! Остальные — отбой!
Я стоял, тяжело опираясь на костыль, и смотрел, как расходится строй. Мое знание психологии, мое понимание изломанной человеческой души из будущего — всё это разбилось в пыль о жестокую, кровавую реальность этого времени. Здесь не лечили. Здесь сразу ампутировали.
Глава 18
Партизанская зона
10 июня 1942 год
Ночной туман бесшумно проглатывал силуэты уходящей на задание группы Белого. Я стоял и смотрел им вслед до тех пор, пока хлюпанье грязи под их сапогами окончательно не растворилось в ночной тишине.
Лагерь не спал. Над партизанской стоянкой висела тяжелая тишина, а воздух между деревьями казался густым и наэлектризованным. Выстрел особиста, оборвавший жизнь Николая, всё ещё висел невидимой пеленой и негласно давил на плечи каждому. Люди молчали. Переваривали смерть того, кто еще вчера сидел с ними у одного костра, чистил винтовку и крутил общую махорку. Каждый понимал: этот выстрел стал суровым назиданием. За малодушие расплата в лесу была короткой и беспощадной. Права на слабость здесь не давали никому, и того, кто отчаялся и решил бросить своих, ждала только пуля.