Партизан. Партизанская зона (СИ), стр. 35

Полог плащ-палатки, прикрывавший вход в нашу наспех обустроенную санчасть, откинулся в сторону. Я обернулся. Нина бережно, держа под руку, выводила на улицу Лизу. Лиза была совсем бледненькая, полупрозрачная, но, заметив меня, тут же попыталась бодро улыбнуться. Она что-то шепнула Нине — я без труда догадался, что попросила подвести ее ко мне.

Нина помогла ей присесть на бревно и как-то смущенно улыбнулась:

— Ладно, я пойду пока поесть принесу. Если что — зови.

И смущенно кивнув мне, поспешила испариться, оставив нас наедине.

— Фу-ух, — Лиза прикрыла глаза, жадно вдыхая лесной воздух. — Наконец-то. Хоть на свежем воздухе побыть.

— Ты как себя чувствуешь? — негромко спросил я, разглядывая ее осунувшееся лицо.

— Уже полегче, — она открыла глаза. — Марыська сказала, что я в порядке, самое страшное миновало. Правда, пока не разрешает мне ничего делать. Но хоть не лежать там целый день — это уже настолько надоело, хоть на стену лезь. Хоть бы чем-нибудь полезным заняться… А у вас тут, смотрю, жизнь кипит.

Она усмехнулась, кивнув в сторону Акима и Петьки, а затем увидела овчарку и мигом помрачнела. Лиза непонимающе уставилась на меня:

— А это у вас как так получилось? Эта та самая, о которой я думаю?

Я лишь кивнул:

— Да ты не сердись на неё. Что с неё взять — животное. И скажу тебе больше: скоро у нас тут целый выводок псов будет. Будем дрессировать.

Лиза недоуменно моргнула, а потом ее губы дрогнули в улыбке:

— Хочешь сказать, это наш Гром постарался? Когда он только успел?

— Да еще давно, когда мы тогда в лесу нарвались на егерей…

Улыбка как-то резко сошла с лица Лизы. Взгляд моментально стал прежним — жестким и цепким.

— А что с предателями? — тихо, но требовательно спросила она.

Я тяжело вздохнул, придвинулся чуть ближе и вполголоса коротко всё пересказал. Выслушав, Лиза тут же цепко стрельнула глазами по лагерю, оценивая обстановку. Увидев и Филиппка, и Николая, какое-то время она сверлила их взглядом, а после лишь коротко, сосредоточенно кивнула, анализируя информацию.

Я смотрел на неё и с трудом подавил желание прикоснуться.

— Ты меня больше так не пугай, — вырвалось у меня громче, чем следовало. — Я же тут чуть…

Лиза тихонько шикнула на меня и слабо улыбнулась. Да, при людях мы не могли позволить себе ничего лишнего, но в мимолетных движениях и взглядах было всё. Лиза всё поняла. Она грустно улыбнулась:

— Хорошо, больше не буду. Нам же с тобой еще немцев всех перебить надо… А потом…

Она не договорила. Я видел, что она из последних сил пытается держаться ровно, но слабость брала свое.

— Иди-ка лучше отдыхай, — мягко оборвал я ее. — Нечего сейчас геройствовать.

Лиза хотела возразить, но поняла, что я прав, сил у нее еще в обрез. Едва заметно, так, чтобы никто вокруг не увидел, она легонечко погладила меня по руке и поманила Нину. Быстро похлебав принесенной каши, Лиза, опираясь на плечо девушки, вернулась в санчасть.

Вскоре солнце окончательно провалилось за верхушки елей. Над лагерем начали сгущаться сизые сумерки.

Я присел на колоду у своей землянки, вытянув ноющую ногу. Взгляд снова зацепился за Николая. Его всё еще крыло, причем крыло жестко. Он совершенно не мог найти себе места. То садился к костру, то вдруг вскакивал, будто обжегшись. Начинал бесцельно перебирать вещи в сидоре, тут же бросал это занятие, замирал, глядя стеклянными глазами в сгущающуюся темноту леса, и снова начинал мерить шагами пятачок между деревьями. Весь его вид кричал о лихорадочном поиске выхода.

Белый, проходя мимо костров, громко скомандовал:

— Группа прорыва — отбой! Всем спать. В час тридцать подъем, в два — выход. Чтобы отдыхали, мне сонные мухи на железке не нужны!

Лагерь начал затихать. Мужики расходились по шалашам и землянкам, укладываясь на лапник. Завернулся в шинель и Николай, примостившись с краю под большим навесом. Но я видел, как блестят в темноте его открытые глаза.

Я продолжил выполнять свою негласную задачу: присматривать за порядком в лагере. Специально устроился в густой тени у землянки, где меня было почти не видно. Тяжелый автомат я отставил в сторону, сунул за пояс трофейный парабеллум — на всякий случай хватит.

Ночь выдалась душная. Я расстегнул ворот гимнастерки и, привалившись спиной к бревну, чуть опустил голову. Прикинулся, что дремлю, но сам сквозь полуприкрытые веки внимательно наблюдал за происходящим. Я прямо нутром чуял: сейчас Николай не выдержит и обязательно что-то вычудит, обязательно сотворит какую-нибудь глупость.

Ждать пришлось недолго. Когда лагерь окончательно погрузился в тяжелый храп, Николай осторожно приподнялся. Огляделся воровато, встал и, стараясь не хрустеть ветками, тихо двинулся в сторону кустов — вроде как по нужде.

Я выждал около минуты, бесшумно поднялся, перехватил костыль и скользнул следом. Идти тихо с моей травмой — та ещё мука, но лес я знал лучше.

Пока я крался за ним сквозь заросли, в голове билась злая мысль. Неужели решился сбежать? Вот же крыса… Но это же чистое самоубийство, ей-богу! Куда он попрется в такую темень? Либо на наш секрет напорется с перепугу, либо в болоте сгинет, либо прямо на немецкий патруль выйдет.

Николай уходил всё дальше от периметра, забирая в густой глухой ельник, куда даже лунный свет почти не пробивался. Я осторожно раздвинул колючие лапы и замер.

В неверном полумраке я увидел его. Он стоял на толстом поваленном стволе. Руки тряслись так сильно, что он с трудом смог перекинуть через крепкий сук прихваченную из лагеря веревку.

Я смотрел, как он суетливо, давясь беззвучными рыданиями, вяжет узел. Делает петлю. И вдруг меня словно обухом по голове ударило. В горле резко пересохло.

Никакая он не крыса. Не к немцам он бежать собрался. Он просто сломался. Его нервную систему настолько искорежил, и по сути сожрал заживо животный страх перед грядущим боем, что он решил сам накинуть себе на шею удавку. Лишь бы не идти на задание. Лишь бы снова не лезть под пули в эту мясорубку и не переживать этот кошмар.

Николай дрожащими руками накинул петлю на шею, тихо всхлипнул. А после зажмурился, сжав кулаки, и подался вперед, готовясь шагнуть с бревна в объятия смерти.

Глава 17

Партизанская зона

10 июня 1942 года

Я бросился вперед, напрочь забыв про костыль. Больная нога тут же подогнулась, обожгла от бедра до пятки вспышкой боли, но я почти не обратил на нее внимания. Проломился сквозь колючие еловые лапы, падая прямо к бревну.

Николай резко дернулся и сорвался с края вниз. Толстый сук над ним угрожающе хрустнул, прогнувшись. Веревка противно скрипнула, туго натянулась. Страшно захрипев, он дёрнулся всем телом и судорожно забил ногами над землей.

Я вцепился в его сапоги, толкнул вверх, принимая тяжесть его дергающегося тела на свои плечи, чтобы хоть немного ослабить натяжение удавки.

— Зараза! Стой, дурак! — прикрикнул я. — Угомонись, не дергайся, кому говорю!

Удерживать бьющегося в конвульсиях мужика одной рукой было невыносимо тяжело. Больная нога горела огнем, подкашиваясь под навалившимся весом. Чтобы дотянуться до узла, мне пришлось стиснуть зубы, поднырнуть под Николая, приподнимая его плечом, а самому здоровой ногой шагнуть на скользкое бревно. Выпрямившись, я лихорадочно выхватил из ножен на поясе финку и полоснул лезвием по туго натянутой пеньке над самой его головой. Веревка с треском лопнула. Николай тяжелым мешком рухнул на меня, и мы вместе покатились в сырую, пахнущую прелой хвоей грязь.

Я с трудом сел, привалившись к стволу, и судорожно растер пульсирующее болью бедро. Костыль валялся где-то в темноте. Николай лежал на прелой хвое, мелко, нервно вздрагивая. Держась обеими руками за багровую полосу на шее, он жадно хватал ртом воздух и тонко, жалобно скулил.

Ни капли жалости у меня к нему не было. Только холодное бешенство и ярость. Я подтянулся на руках, рывком сократил расстояние между нами, вцепился в ворот его рубахи и рванул на себя так, что наши лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.