Миннесота — Час волка (ЛП), стр. 11

Боб Оз нравился Уокеру. И следователь из него был хороший. Другие превосходили его умом, но, когда Оз был в форме, никто не работал упорнее. Как росомаха: вцепится — не оторвёшь. Обычно это шло на пользу делу. Но за последние двенадцать месяцев Оз принёс Уокеру больше неприятностей, чем результатов.

— Я послал тебя в Джордан не для того, чтобы поручить тебе это дело, — сказал Уокер. — Я послал тебя, потому что все остальные мои следователи заняты. А поскольку жертва оказалась жива, это причинение тяжких телесных повреждений 4, а не убийство. Теперь мне звонят из отдела тяжких преступлений: говорят, ты разослал ориентировку, даже не уведомив их.

Он вполоборота обернулся к Озу. Тот стоял у порога, словно хотел, чтобы путь к выходу был как можно короче. Оз кашлянул.

— По-моему, важнее было разослать информацию, чем выяснять, какой отдел должен её рассылать, шеф. Кроме того, не исключено, что этот парень ещё умрёт.

Уокер не ответил, только молча покачался на пятках. По правде говоря, какая-то малая часть его самого тоже желала смерти Марко Данте. Не только потому, что тот продавал оружие пацанам в Джордане, и им было проще убивать друг друга, но и потому, что раскрываемость убийств в Миннеаполисе падала и приближалась к пятидесяти процентам. Пусть спад был частью общенациональной тенденции, начальнику полиции Миннеаполиса всё равно понадобится кто-то или что-то, на что можно свалить вину, объясняя ухудшение показателей. Если Данте умрёт, по крайней мере погибнет тот, кого не жалко, — и Уокер сможет улучшить статистику раскрываемости. Он пытался прогнать эту мысль. Не получалось. Выходит, молодой человек, поступивший на службу в полицию в надежде что-то изменить, превращается в эгоистичного карьериста — такого, каким поклялся никогда не стать? Семья Уокера принадлежала к чернокожим рабочим, которым пришлось уехать из района Рондо в Сент-Поле, когда городские власти решили проложить новую автомагистраль через давно обжитую часть города. Отец Уокера был одним из руководителей протестов, и некоторые считали, что в Брентоне Уокере тоже было что-то от отца — такого же борца, несмотря на его обычную, бесконфликтную карьеру старшего полицейского офицера. Они не ошибались: он унаследовал отцовское негодование против несправедливости, заложенной в самом устройстве общества. Со временем скрывать эту сторону своего характера стало трудно, и кое-кто в отделе называл широкоплечего бритоголового суперинтенданта «социалистом». Поначалу он считал это знаком отличия. А теперь?

— Хорошо, — сказал Уокер. — Значит, ты понимаешь: этим должны заниматься в отделе тяжких преступлений.

— Странно, — сказал Боб.

— Что, прости?

— Покушение. Стреляешь в человека из собственной квартиры — словно сам просишься в руки полиции.

— А когда ты в последний раз встречал убийцу, который рассуждал здраво?

— Но всё остальное выглядит так профессионально. Словно он нарочно даёт нам фору. Будто знает, что его прикроют.

— Прикроют? Кто?

Боб пожал плечами.

— Вариантов всего два. Одна из банд. Или…

Уокер предостерегающе посмотрел на Боба. Он знал, что раньше Оз обращался в отдел внутренних расследований с просьбой проверить слух: один из действующих полицейских получал деньги от наркоторговцев за то, что направлял расследования убийств по ложному следу, отводя подозрения от некоторых главарей банд. Но всем было известно, что слухи о человеке по прозвищу Молочник столь же достоверны — и столь же стары, — как байки о Призраке ратуши. Когда выяснилось, что в отдел внутренних расследований пытался обратиться именно Боб Оз, это лишь укрепило среди коллег его репутацию параноика, пьяницы и потенциального стукача. Кроме того, Уокер знал ещё одну его кличку в отделе: цыплёнок из Кентукки. Не слишком оригинально, но смысл понятен: Боб Оз трусоват, поэтому отказывается носить оружие, а в опасной ситуации выталкивает вперёд вооружённых коллег.

Уокер вздохнул.

— Как идут, э-э… занятия по управлению гневом? Ты ходишь?

— О да.

Уокер решил, что Оз врёт.

— И есть улучшения?

— Трудно сказать, шеф. Такие вещи требуют времени, говорят.

Уокер кивнул в сторону окна.

— Ты нам нужен, знаешь.

— М-м.

— Прежний ты, — сказал Уокер, разглядывая собственное отражение.

— Что-нибудь ещё, шеф?

Уокер вздохнул.

— Нет.

— Ну что, А-а-ас, — сказал Олав Хансон, выкатившись на кресле из-за стола, — повысили? Нет? Понизили? Тогда мне кофе, три ложки сахара, пожалуйста.

Из-за перегородки детектива Джо Кьоса донёсся смешок. Кьос был главным поклонником Хансона и его личным поставщиком закадрового смеха.

Боб прошёл мимо. Ничего подходящего в ответ не нашлось, и гогот сопровождал его до самого стола. Едва он сел, зазвонил телефон. Кари.

— В Миннеаполисе доктора Якоба Эгеланда нет. Но есть в Сент-Поле. Адрес…

— Спасибо, Кари, но позвони в отдел тяжких преступлений. Теперь дело у них.

— Да? А с кем там говорить?

— Хороший вопрос. Давай адрес, Кари, я сам с ними поговорю.

Он записал адрес в блокнот, повесил трубку, снова снял её и набрал номер отдела тяжких преступлений. Пока ждал, услышал, как Хансон что-то сказал, а Кьос от души, почти счастливо расхохотался. Боб глубоко вдохнул. Какого чёрта они не отвечают? Сегодня вроде нет внезапного наплыва тяжких нападений. Снова смех. Блин. Бобу захотелось что-нибудь разбить, и тут он понял, что поднял трубку высоко над головой. Опустил её и начал тихо считать, повторяя про себя: думай, прежде чем говорить, думай, прежде чем действовать. Скажи себе, что можешь контролировать свой гнев. Примерно столько он и усвоил на двух занятиях, которые действительно посетил. Повторил эти слова. Потом с бесконечной осторожностью положил трубку на рычаг.

И выдохнул.

Улыбнулся.

Несколько секунд сидел совершенно неподвижно.

Затем вырвал листок из блокнота и поспешил к двери.

8

Волк, октябрь 2016

— Понимаю, вы связаны врачебной тайной, доктор Эгеланд. Но здесь речь идёт о возможном убийстве.

— По телефону вы сказали «убийство», детектив Оз, без «возможного». — Эгеланд поправил на носу только что протёртые очки. Полицейский сидел перед ним на стуле, где обычно размещались пациенты. Судя по тому, как он был одет, Эгеланд скорее принял бы его за главаря мафии или сутенёра. Пальто — чуть ли не оранжевое, галстук — из красного шёлка, коричневые туфли — пожалуй, слишком щегольские и лёгкие для миннеаполисской осени. Но предъявленное удостоверение подозрений не вызвало, да и трудно было представить, чтобы человек так старался только ради того, чтобы выманить какие-то сведения о диагнозе «диабет».

— Раз у вас этикетка с фамилией Гомеса на коробке, вы уже знаете, что он диабетик, — сказал Эгеланд. — Значит, моё подтверждение вам, собственно, не нужно.

— Нет. Но меня интересуют ещё две вещи. Во-первых, у вас есть какие-нибудь сведения о том, как связаться с Гомесом?

— У меня есть его адрес в Джордане.

— Телефон?

— Нет.

— Хорошо. Второй вопрос: когда ему понадобится новый рецепт?

— Что вы имеете в виду?

— В коробке оставалась одна использованная шприц-ручка. Обычно их хранят в коробке, а коробку выбрасывают, когда использована последняя игла. Верно?

— Вполне возможно.

— Не знаю, последняя ли это коробка. Но знаю: когда инсулин закончится, ему придётся обратиться к своему лечащему врачу, то есть к вам. Можете посмотреть его карту на компьютере и проверить, когда понадобится новый рецепт?

Эгеланд хмуро смотрел на детектива Оза. Этот человек ему не нравился. Такую надменность встретишь лишь у того, кому совершенно плевать, нравится он людям или нет.

— Врачи говорят, что шансов у потерпевшего мало, — сказал полицейский. — Уберите слово «возможное» и считайте, что это убийство.

Эгеланд задумался. На одной чаше весов — это слово, на другой — обязанность хранить врачебную тайну. Убийство. Исключение. Черта, за которой этические споры заканчиваются. Он вздохнул, посмотрел на экран и начал печатать.