Князь Андер Арес. Книга 13 (СИ), стр. 30

По толпе прошёл шорох. Сэм опустил руку на перила.

— Теперь о том, что я могу. Семьи тех, кто уйдёт, род берёт под свою руку. Подати с них снимаются до возвращения мужчин. Если кто-то вздумает обидеть жену или мать ушедшего, этот человек будет держать ответ передо мной лично. Я глава рода, и я сказал.

Площадь слушала.

— И ещё одно. Каждое имя будет записано, и род будет знать, кого забрали и куда. И когда появится возможность вернуть вас домой, род Арес её не упустит. Вот это я вам обещаю, и за это слово я отвечаю своей головой.

Он замолчал и оглядел площадь.

— А теперь главное, ради чего я вышел к вам до лотереи. Мешок не разбирает, кто чей сын и у кого дома дети. Поэтому прежде, чем его откроют, я спрошу. Есть ли среди вас те, кто готов пойти сам? Молодые, неженатые, кому нечего терять в городе. Каждый, кто выйдет сейчас, оставит дома чужого отца. Уговаривать никого не собираюсь. Кто решил, выходите.

И он отступил на шаг.

Площадь молчала.

Первым оказался не я. Из передних рядов вышел здоровенный детина с руками молотобойца, в кожаном фартуке. Жена догнала его у самой цепи, ударила кулаком в спину, потом ещё раз, а потом обхватила сзади и уткнулась лицом ему между лопаток. Он постоял, накрыл её руки ладонями, разжал их и прошёл десять шагов до мешка. Там повернулся к толпе и сложил руки на груди.

За ним потянулись остальные.

Стайкой вышли парни лет по восемнадцать, человек десять. Следом вышел седой мужик лет под сорок, один, не оглядываясь. Я поймал обрывок его мысли: дома его никто не ждал уже третий год. Последним вышел парнишка лет шестнадцати и думал только об одном: чтобы младшего брата не забрали.

Я вышел где-то посередине, не торопясь, и встал с краю.

Когда поток иссяк, писарь за столом пересчитал нас дважды. Сорок четыре. Сорок три, если не считать меня.

— Благодарю, — сказал Сэм, и голос его дрогнул на одно слово. — Род запомнит каждого.

Потом ворота со стороны тюремной улицы открылись, и гвардия ввела на площадь колонну в кандалах.

Их было десятка два. Убийцы, воры, насильники, конокрады, все, кто сидел в городской тюрьме в ожидании рудников или петли. Их выстроили у статуи, отдельно от нас.

— Эти пойдут первыми, — объявил Сэм. — Пусть послужат городу хоть так.

Толпа отозвалась одобрительным гулом. Ей-богу, впервые за утро люди на площади были с чем-то согласны.

Писарь за столом подвёл черту и назвал число. Девятьсот тридцать с небольшим.

И началось.

Гвардейцы пропускали к столу по десять человек. Каждый называл имя и улицу, запускал руку в мешок по локоть и вытаскивал камень. Белый клали на стол, и гвардеец кивал в сторону оцепления. Чёрный оставляли в руке и отводили к статуе.

Первый час я просто стоял и слушал.

Рыжий парень вытащил белый, уставился на него и захохотал, и хохотал всю дорогу до оцепления, пока его не обняла женщина с ребёнком на руках. Следующий за ним вытащил чёрный и долго не отводил глаз от ладони, будто камень мог передумать. Потом сжал кулак и пошёл к статуе сам. За оцеплением закричала женщина. Кричала она долго, на одной ноте, и её увели.

К полудню у статуи стояли сотни, и площадь разделилась на две части, которые старались не смотреть друг на друга.

Потом к столу подошли трое.

Отец и два сына, это было видно сразу. Одно лицо на троих, только у отца оно обросло бородой и морщинами. Старшему было за двадцать, младшему едва исполнилось шестнадцать. Отец подошёл первым. Запустил руку в мешок, вытащил белый и выдохнул так, что я услышал с десяти шагов. Старший сын вытащил чёрный. Отец дёрнулся, но гвардеец уже вёл парня к статуе. Младший подошёл к мешку, и у него тряслись руки. Вытащил чёрный.

Он обернулся к отцу. Отец разглядывал свой белый.

Гвардеец сделал шаг, чтобы отвести младшего, и в этот момент отец шагнул вперёд. Он взял младшего за запястье, разжал ему пальцы, забрал чёрный камень и вложил в ладонь белый. Сжал пальцы сына в кулак вокруг камня. Потом развернул мальчишку лицом к оцеплению и подтолкнул в спину.

— Иди к матери, — сказал он.

Тот не двинулся. Отец толкнул ещё раз, сильнее, и парень пошёл. Он оборачивался через каждые три шага. Отец не обернулся ни разу. Он подошёл к гвардейцу, показал чёрный камень на ладони и пошёл к статуе сам, туда, где стоял его старший. Старший обнял его, и так они и стояли, пока гвардеец не поставил их в строй.

Писарь за столом опустил перо. Сэм на ступенях сжал перила. Он понимал этого отца, как никто на площади.

За оцеплением на этот раз было тихо. Кто-то в толпе снял шапку, за ним второй, и через минуту без шапок стояла половина площади.

Хотелось подойти к этому мужику и сказать, что я найду их с сыном там, наверху, и верну обоих. Только обещать я ничего не мог. Я даже не знал, на какой корабль их посадят.

А через несколько человек после них закричали у самого стола.

— А гвардия⁈ — мужик лет тридцати, в хорошей куртке, не из бедных, стоял в десятке, которую только что пропустили к мешку, и до камня ему оставалось два человека. — Почему гвардия не тянет? Ваши в кольчугах у стеночки стоят, а наших в трюм? Это что за справедливость такая, князь⁈

Глава 13

Его поддержали. Сначала двое у статуи, потом десяток, потом загудело оцепление.

Позавчера на этой площади Карус сжёг человека за похожие слова, и люди там и слова не сказали. Иного выхода, кроме как напомнить, кто здесь главный у Сэма не было.

Тень у ног крикуна поднялась с брусчатки, обвила ему щиколотки и дёрнула. Он упал на спину, ударился затылком, и тень поволокла его через площадь по мостовой, к статуе. Он скрёб пальцами по камням, и рубашка на нём задралась до подмышек. У подножия Горха тень разжалась и втянулась обратно в брусчатку.

Мишель стоял на ступенях с опущенными руками и ждал.

— Этот без лотереи, — сказал он, усилив голос магией. Так, чтобы все слышали. — Камень ему уже не нужен. Кто ещё хочет поговорить о гвардии и справедливости?

Желающих не нашлось.

— Гвардия защищает стены, — произнёс Сэм. — Если завтра из Пустоши полезут твари, а стену держать будет некому, вы первые придёте сюда спрашивать, где гвардия. Поэтому гвардия остаётся. Это моё решение, и спорить тут не о чем.

Он кивнул писарю, и тот снова взялся за перо.

Врать не буду, мужика в хорошей куртке мне было жаль ровно до того момента, как я вспомнил, кто носил к этой статуе цветы.

В самом начале захвата Греи фриранцы объявили, что заберут только дев из благородных родов, и простолюдины по всему миру выдохнули. Ведь опасность их не касалась. И те, кто угнетал простолюдинов, по их логике получал долгожданное наказание.

Статую Горха, по приказу фриарнцев, Сэму пришлось поставить… выбора у него просто не было. И простолюдины носили к постаменту цветы и называли обезьяну защитником. Чужие дочери уходили по трапу, город жил дальше, а в трактирах говорили, что знать наконец-то расплачивается за свои дворцы. Но очень быстро фриранцы изменили свою политику. Больше быть им защитниками простого люда было невыгодно. Знать подчинена, сопротивление элит сломлено, так что можно дальше выкачивать ресурсы. А рабы, мясо-воины, это тоже хороший ресурс.

Получалась двуличная ситуация. Пока фриранцы забирали знать, это было справедливо, но когда беда коснулась их…

В общем, жалости к таким персонажам у меня было немного.

Лотерея тянулась до вечера. Сая перевалила через статую и ушла за храм, и когда писарь поднял руку и объявил, что тысяча набрана, мешок завязали, не глядя, сколько в нём осталось.

Нас построили у статуи в десять шеренг.

Печати накладывали гвардейцы рода. Их было пятеро, и они шли вдоль шеренг, прикладывая ладонь к предплечью каждого. Под ладонью вспыхивало синим, человек вздрагивал, и на коже оставался знак размером с монету, который на глазах бледнел и уходил под кожу. Я разобрал конструкт, пока маг работал в соседней шеренге. Маяк, привязанный к крови. Носителя найдут за час, где бы он ни спрятался.