Сыскарь с того света. Книга II (СИ), стр. 43

Выпрямиться я не успел — навалились с двух сторон разом. Один матрос вцепился в рукав, второй повис на шее, и чей-то локоть пребольно врезался под ребра. Я дернулся — больше для порядка, чем всерьез — и первый отлетел на пару шагов и сел на гранит. Но его место тут же занял служивый как бы не вдвое тяжелее, а там подоспели и остальные. Справились, хоть и не без труда: заломили руки за спину и согнули пополам, так что поначалу ничего, кроме собственных ботинок, я и не наблюдал.

И только потом задрал голову и успел увидеть, как Рагозин метнулся к ступеням, едва не выронив зонтик. Мчался он так, словно собирался нырнуть следом, прямо как был, в пиджаке.

— Назад, Dummkopf!

Барон не крикнул, скорее прорычал сквозь зубы. Совсем негромко, но Рагозин застыл на верхней ступени, будто налетев лбом на стену, и попятился, прячась обратно под кружево зонта.

— Нельзя нам в воду, — добавил барон еще тише.

Матросы тем временем вовсю спешили выловить из воды Ладу. Один уже стаскивал через голову рубаху, второй махнул рукой и полез вниз прямо так, не раздеваясь. Но спасать, похоже, было уже некого.

Лада вынырнула сама, в сажени от ступеней. Черные волосы облепили ей лицо, платок уплыл куда-то к катеру. Она отвела прядь со лба и посмотрела так, что мне сразу захотелось оказаться где-нибудь подальше.

Глаза горели, как два уголька. Даже хорошо, что она в воде — иначе по мордасам я бы точно схлопотал, и матросы бы еще от себя добавили.

Толпа расступилась, и передо мной остановился еще один флотский. Немолодой, грузный, с седеющей бородкой клинышком, в белом летнем кителе. Погоны я распознал с одного взгляда: два просвета, три звездочки. Капитан второго ранга — это, считай, целый подполковник.

Злости на его лице не было совершенно, одно недоумение. Он посмотрел на меня, потом на Ладу в волнах между катерами и снова на меня, словно пытался сообразить, как такое вообще вышло и что теперь делать.

— Ты чего творишь, дурья башка? — спросил капитан. — Зачем барышню в воду бросил?

— Надо было, ваше высокоблагородие. — Я поглядел туда, где под солнцем искрился залив. — А может, и нет…

Зря, выходит?.. Ни волны, ни ветерка: все тот же светлый летний день, серые громадины кораблей на рейде и синее небо без единого облачка. Чайка лениво прошлась над водой, уселась на сваю и чуть склонила голову, будто ей жуть как интересно было наблюдать, что тут творится.

Елизавета Генриховна, а вслед за ней и Рагозин понемногу пятились к катеру, поближе к тенту — солнце давило на них все сильнее. Только барон не двинулся с места. Стоял и ждал, пока Ладу достанут из воды. Один матрос подхватил ее под мышки, другой подал руку, и вдвоем они вытянули ее на гранит.

С платья текло ручьями, ситец облепил плечи. Лада стояла, обхватив себя руками, и зрелище вышло до того занимательное, что остальные флотские едва меня не выпустили. Но потом снова схватили крепко и держали. Соображали, видимо — швырнуть с пристани, или прямо тут надавать тумаков, чтобы впредь знал, как себя вести.

А капитан молчал. Он глядел поверх моей головы, вдаль, и лицо у него понемногу вытягивалось, словно старый моряк почуял что-то раньше, чем оно случилось.

Сначала потянуло ветром. Холодным и сырым, совсем не июньским. Он пробежал по пристани, качнул зонтики у дам возле соседнего катера и стих, а потом вернулся, и уже не один. Над рейдом, где только что синело чистое небо, вдруг собрались тучи. Тяжелые и темные, как дым из пароходной трубы, и ползли они прямо на нас. На щеку мне упала капля, за ней вторая.

То ли с неба, то ли прямо из залива.

Третий порыв ударил так, что с баронова катера сорвало тент. Тот хлопнул, взлетел огромной птицей и унесся куда-то в сторону парка, а рулевой с кочегаром тут же попрятались. Черный зонт Елизаветы Генриховны вывернуло наизнанку, а второй, с кружевами и розовой лентой, сдернуло с ручки и потащило по граниту. Рагозин охнул и прикрыл голову ладонями, хотя прятаться было уже не от чего.

Солнце исчезло с неба, будто сумерки начались на полдня раньше положенного.

— Господь милосердный, — пробормотал капитан.

Он поднял руку, сложил пальцы перекреститься — да так и застыл.

С залива шла волна. Огромная, в три этажа, если не больше. Она не катилась во всю ширь, а вздыбилась горбом и мчалась прямо к нам, словно ее кто-то нарочно нацелил. Военные корабли на рейде подбрасывало, как ореховые скорлупки, а пароход под немецким флагом накренило так, что я на миг решил — перевернется! Не перевернулся. Но его капитану сейчас, надо думать, было уже не до Любека.

Пристань опустела в считанные мгновения. Кто-то закричал, дамы подхватили юбки, и толпа разом кинулась к парку. Матросы бросили меня, не сговариваясь, и я едва не клюнул носом в гранит. Один из тех, что вытаскивали Ладу, схватил ее за руку и потянул за собой, но она не тронулась с места. Стояла на ступенях мокрая и смотрела на волну. Знала, видимо, что бежать некуда.

Матрос дернул еще раз, плюнул и припустил за товарищами.

Остался только капитан. Стоял, задрав голову, и смотрел, как надвигается вода. Смотрел и я, и в какой-то момент показалось, что гребень волны складывается в черты: глаза, кустистые брови, нос, борода, заплетенная в косицу. Лицо знакомое, немолодое и очень, очень сердитое.

— Спаси, Господи, люди Твоя, и благослови достояние Твое… — забормотал капитан, все так же глядя вверх.

Вампиры дружно дернулись, даже барон. А Елизавета Генриховна развернулась к капитану.

— Пошел прочь отсюда! — рявкнула она.

Голос у старухи был совсем не тот, что минуту назад — лязгнул, как пушечный замок. Глаза полыхнули алым, и капитан смолк на полуслове. Потом опустил руки, развернулся и пошел в сторону парка, куда уже удрали остальные. Как во сне шагал — ровно и неторопливо.

Когда волна рухнула на пристань, людей на ней уже не было.

Меня, пожалуй, тоже можно не считать.

Первым подхватило катер. Приподняло, как игрушку, и приложило бортом о гранит, так что дерево треснуло — и потащило прочь, в серую муть. До нас вода дошла мгновением позже, но уже без прежней силы — оттого и не смыла. Только ударила под колени, и я пошатнулся, однако устоял. Волна прокатилась по ногам и схлынула, как не бывало.

Ботинки только намочило — какой уже раз за сутки.

А на краю пристани уже стояли плечистые фигуры — где-то дюжина. Впереди всех старик водяной, в той же нерпичьей жилетке и с сетью на плечах, а за ним дружина. Ростом его воины уступали тем, что я видел утром у морского хозяина, и рогатых шлемов они не носили, но тоже были господа серьезные.

Бледные, с синевой, кто с бородой, кто без, в мокрых рубахах с налипшей тиной. И каждый держал оружие: топоры, мечи, у одного был кистень, у другого и вовсе рыбацкий багор. Где камень, где кость, а где и металл, тусклый и позеленевший от воды. У двоих я разглядел самое настоящее железо, рыжее от ржавчины.

Как же они вообще его в руки взяли, не положено ведь? Хотя… такие мечи вода, видать, уже наполовину себе забрала.

Вояки грозно зыркали по сторонам, будто только и ждали, на кого бы броситься. А водяной не глядел ни на вампиров, ни на меня. Только на мокрую до нитки фигурку на ступенях.

— Ладушка…

Она застыла. Водяной протянул руку и шагнул вперед, громыхнув по граниту сапогами. Лада заозиралась, будто искала, куда спрятаться, и попятилась ко мне. Вцепилась в локоть обеими руками, прижалась и взглянула снизу вверх, жалобно, как ребенок, который потерялся на ярмарке.

— Не бойся, — улыбнулся я. — Сказал не обидит, значит, не обидит, а у него слово крепкое. — Я осторожно взял ее за плечи и чуть развернул. — Неужели сама не видишь? Он за тобой вон куда пошел. В чужую вотчину.

Водяной остановился в паре шагов. Руку опустил, однако глаз с Лады так и не сводил.

— Весьма трогательно, — проговорил барон.

Если он и опешил, то лишь ненадолго. Елизавета Генриховна за его плечом разве что не дрожала, Рагозин так и стоял бестолковым теленком — а этот держался. Надо думать, за свои бог знает сколько лет видал чего и пострашнее.