Сыскарь с того света. Книга II (СИ), стр. 40

— Расскажи, — попросил я.

— А чего рассказывать? — Мужик почесал затылок трехпалой рукой. — Шла по сходням, будто по льду, в перила вцепилась так, что пальчики все белые стали. Багажа никакого, даже узелка не видал. Платье хорошее, господское, только мятое — видать, не в одном месте ночевала. И пошла себе пешком, в город. — Он на мгновение смолк, вспоминая. — И правда — редкой красоты сударыня, только чудная. Я ей руку подал, а она даже спасибо не сказала.

Не сказала, ясное дело. Рада бы, да нечем.

— Спасибо, добрый человек. — Я протянул ему двугривенный. — Если еще спрашивать будут — особо не болтай.

— Так точно, вашбродь! — бодро отрапортовал мужик.

По глазам, впрочем, было видно, что первому же, кто сунет монетку, он выложит все как миленький.

— А правда… Правда, что за эту девицу награду объявили? Целых сто рублей дают!

Я усмехнулся. Вот, значит, как: пока слух шел от гостиных в богатых домах до матросских кабаков, пять тысяч изрядно похудели. Вампиры передали своим прихвостням из числа людей, те — господам попроще, потом младшим чинам… Кто-то, небось, и за десятку старается.

— Ерунда это все, как по мне, — Я соврал, не задумываясь. — Кому она нужна, за такие-то деньжищи?

Мужик понимающе кивнул, и я двинулся по дамбе к городу. Вдоль нее в два ряда кто-то совсем недавно насадил тополя, и каждый привязали к колу, чтобы ветром не сломало. Тени от молодых деревьев было не больше, чем от тросточки, и солнце пекло фуражку. Пот со лба катился градом, однако осматриваться пока не мешал.

И шагов через двести я заприметил господина в котелке и сером пиджаке, который стоял у лотка с квасом и спрашивал о чем-то торговку, глядя при этом не на нее, а на дорогу. Чуть дальше, у ворот, другой, постарше, говорил с извозчиком.

Свои. Не конторские, ясное дело, а из тех, кто кормится сыском: частные агенты, отставные с Гороховой, может, и просто ловкачи, почуявшие вампирские капиталы. Меня наверняка тоже уже срисовали. Физиономия, может, и не самая приметная, однако по повадкам сразу поймешь.

Тот, что стоял у ворот, скользнул по мне взглядом — цепким, оценивающим, таким же, каким я только что рассматривал его самого — и отвернулся, едва заметно хмурясь.

А за воротами начинался Кронштадт. Мостовая, каменные казармы по обе стороны улицы — одинаковые, как солдаты в строю. Над их крышами поднимался купол Андреевского собора, и богомольцы со своими узелками забирали в ту сторону — чуть правее.

Вот туда бы русалка точно не пошла. К воде, надо думать, тоже. Значит, вглубь двинула, подальше от того и от другого.

По улицам я болтался с полчаса, может, самую малость больше. Как попало, без цели — просто шел наугад, выискивая взглядом знакомые черты, но так ничего и не заметил. Ни самой Лады, ни даже того, кого стоило бы спросить, не видали ли чего… Да и попробуй тут найди. Город, может, и небольшой, но тысяч пятьдесят будет.

А если иначе?..

Я вытер рукавом пот со лба и встал посреди улицы, прикрыв глаза. Как на Апрашке, когда Лушка спряталась под мороком. Тогда искать было недалеко, и ноги понесли сами, а теперь ничего такого не случилось. Тянуло едва заметно, как будто кто-то окликнул из соседней комнаты — слышно вроде, только слов не поймешь.

А потом заиграла музыка. Шла откуда-то слева, из-за домов — что-то плавное, на три счета. То ли Штраус, то ли из оперы Чайковского, издалека не разобрать. Медь и барабан играли бодро, однако без особого изящества — не иначе флотский оркестр.

Я пошел на звук, через сотню шагов свернул налево, и из-за угла показалась чугунная решетка, а за ней деревья. Высокие, старые — не чета тополям на дамбе.

Парк. Только не центральный, а тот, который у пристани — задувало изрядно, хоть до залива было еще далеко.

Народу внутри оказалось столько, будто весь Кронштадт разом решил, что в такую жару лучше всего гулять под липами. Дамы с кружевными зонтиками, морские офицеры в белых кителях, няньки с детьми и солидные господа с супругами под руку — от многолюдья рябило в глазах.

Оркестр устроился на площадке у главной аллеи. Два десятка матросов и капельмейстер с усами, как у моржа, старательно выводили вальс, и кто-то рядом, кажется, даже принялся танцевать.

А чутье помогать не спешило. Шептало что-то, однако за руку не вело, как на Апрашке. Слишком много людей, и шума много — попробуй тут послушай. Я выбрался из толпы на середину аллеи и остановился перевести дух.

Прямо надо мной, на высоченном постаменте из розового гранита, стоял Петр Алексеевич. Не я, понятное дело, а государь. Пеший, без коня — попроще, чем на Сенатской — зато при шпаге, а под сапогом у него лежало чужое знамя. Бронзовый тезка глядел куда-то поверх голов, и лицо у него было серьезное, как и положено первому российскому императору.

Только мне вдруг почудилось, что не строгое оно, а скорее любопытное. Будто государь разглядывал меня сверху вниз и прикидывал, кто я такой и зачем пожаловал. И вот еще какая странность… Я отступил на шаг, потом на другой — и готов был поклясться, что бронзовые глаза движутся следом за мной.

Тьфу ты! Я моргнул, и наваждение пропало. Никуда бронзовый Петр не глядел, кроме как перед собой. И вовсе не на меня, а чуть в сторону — туда, где за деревьями искрился залив.

Я повернулся в ту же сторону. Там народу толпилось поменьше — ни офицеров, ни дам с зонтиками, ни прочих гостей. Только тень от старых лип да лавочки вдоль песка. До набережной оттуда оставалось еще саженей пятьдесят, а музыку наверняка было слышно ничуть не хуже, чем у самого памятника.

На одной из лавочек устроилась барышня. В ситцевом платье — простеньком, совсем не господском — и в платке, повязанном так, что из-под него не выбивалось ни единой пряди. Сидела она, сложив руки на коленях, и не шевелилась. Не читала, не глядела на гуляющих — просто слушала вальс.

Платье, значит, сменила. Умница. Сыщик, который выглядывает госпожу в мятом шелку, пройдет мимо и не оглянется… Хотя и не любой, ясное дело — я-то не прошел.

Я направился к ней, не торопясь, будто прогуливаюсь. Старался нарочно держаться за чьими-нибудь спинами, но когда между нами осталось шагов двадцать, барышня вдруг обернулась, вздрогнув.

И уставилась на меня огромными русалочьими глазищами.

Глава 20

На мгновение показалось, что она сейчас вскочит и кинется бежать. Но вместо этого Лада поднялась с лавочки, неторопливо поправила платок и пошла прочь по аллее — быстро, но все-таки шагом.

Сообразила — бегущую барышню в парке видно не хуже пожарной каланчи. За такой каждый обернется, не только те, что за бароновы деньги по всему Котлину рыщут. А тут — просто вспомнила, что опаздывает к обеду. Идет и идет, так сразу и не поймешь, куда и кто вообще такая.

Лада сделала всего пару шагов — и я едва не упустил ее из виду. По случаю жары в Петровский парк набилась, кажется, половина Кронштадта, и ситцевое платье в такой толпе пропадало сразу, стоило отвести глаза.

Догонять я, впрочем, пока не собирался. Свернул и забрал левее, чтобы оказаться между беглянкой и городом. На дорожке со стороны дальних ворот и улицы, куда ей по уму и следовало уходить. Лада заметила, на мгновение встала, озираясь — однако мешкала недолго. Другой дороги не осталось, и она пошла к пристани у залива.

Хоть явно идти туда и не хотела.

Прибавила шагу, оглянулась раз, потом другой — наверняка надеялась, что я потерялся среди белых кителей и кружевных зонтиков. Лада то и дело пропадала за чужими спинами, но видеть ее мне было уже не нужно. В затылке снова шевельнулось, как вчера на Апрашке, только теперь сильнее и ближе, будто кто-то держал за рукав и тянул за собой.

Лада дернулась было вправо, но потом сообразила, что я вижу, и уже чуть ли не бегом рванула вперед. К гранитному прямоугольнику, уходящему прямо в искристую воду, где вдоль причала качались катера, лодки и ялики, на которых прибывала в Кронштадт богатая публика.