Сыскарь с того света. Книга II (СИ), стр. 39

Он тут же принялся сталкивать с берега лодку, и я вылез было помочь, но водяной придержал меня за рукав мокрыми пальцами.

— Отыщи мою Ладушку, — тихо сказал он. — Век тебе должен буду. Что передать ей — не забыл?

— Помню, батюшка, — улыбнулся я. — Непременно передам, если отыщу.

— Бывай, Петр. — Водяной помахал мне рукой. — Доброго пути!

Лодка уже плясала на волнах, тыкаясь носом в песок. Я уселся на скамью, и рыбак оттолкнулся от берега. Развернулся к заливу, отложил весло и взялся за румпель. Шли мы вроде и не резво, но парус едва успел набрать ветра — а водяной у берега за кормой уже сделался маленьким.

Будто и у его человека в руках была какая-то особая сила.

Первые версты три я даже радовался. Лодка у рыбака оказалась шустрая, хоть и как бы не самому хозяину ровесница, и шла ровно, нацелившись носом на остров вдалеке. Лахта ушла назад, а потом и берег сделался тонкой полоской, понемногу исчезая за кормой.

И вот тут-то меня и накрыло — только не волной, а чем похуже.

Сперва бросило в жар, так что сорочка под сюртуком враз промокла и прилипла к спине. Следом пробрало холодом до самых костей, хотя солнце жарило по-прежнему. И голова разболелась — посильнее, чем по дороге в Лахту в субботу.

Сердце колотилось где-то под горлом. Я ловил воздух ртом, как вытащенный на берег окунь, и назад тянуло, будто кто-то привязал к поясу веревку и наматывал ее на ворот там, у города за кормой. Хоть за борт прыгай и плыви обратно — до того стало тошно.

— Худо, барин? — Рыбак поглядел на меня и едва заметно поморщился. Видимо, решил, что изнеженного господина разболтало от качки. — Может, водички? Или чего покрепче?

— Куда мне покрепче, — выдавил я. — А воды давай.

Он зачерпнул жестяной кружкой из бочонка у мачты и протянул мне, не выпуская румпеля. Вода была теплая и отдавала деревом, но я выхлебал до дна и сразу попросил вторую. После нее малость полегчало: веревка никуда не делась, однако натянулась чуть слабее. Терпеть можно.

Не зря, выходит, леший предупреждал: дальше от города не суйся. А я сунулся… и не куда-нибудь, а прямиком в залив, где даже у воды хозяин, оказывается, другой, не тот, что на Неве и около.

Ну так что ж теперь? Не помру ведь, в самом-то деле. Да и осталось всего ничего: остров уже видать, и мачты на рейде торчат.

— Долго еще? — Я обернулся к корме.

И обомлел.

Рыбака у руля не было. На его месте сидел старичок в старомодном сюртуке, застегнутом на все пуговицы.

Я его сразу узнал. Видел у Черной речки, мельком, когда с Полоцким ездили к Головановой. А потом еще раз — на кладбище, над собственным телом, что лежало на камнях Сенатской. Тот же самый, даже саквояж кожаный никуда не делся — стоял на дне лодки прямо у ноги.

Старичок держал румпель, глядел на меня и улыбался.

— Вы кто? — спросил я пересохшими губами.

— А ты будто не знаешь, Петр Алексеевич, — Он покачал головой и чуть нахмурился. — Думал, обмануть меня выйдет? Не бывает такого. У нас, голубчик, все записано.

Рука — сухая и желтоватая, как у покойника — отпустила шкот, но парус даже не шелохнулся — лодка пошла дальше сама, ровно, будто по рельсам. А старичок бросил румпель, наклонился к саквояжу, щелкнул замком и принялся перебирать бумаги внутри, шевеля губами — прямо как писарь в участке.

Не торопясь и до того обыденно, что меня аж злость взяла. Повадился, старый хрен. То на Черной речке маячит, то на кладбище, а теперь вот посреди залива. Рыбака непонятно куда подевал и еще грозится. Ну поглядим еще, кто кого!

Я сунул руку под сюртук и нащупал рукоять «кольта».

— Ну вот, еще чего придумал, — Старичок даже не поднял головы от бумаг. — Думаешь, я со зла? И сам бы рад отпустить, — Он вздохнул и наконец посмотрел на меня поверх листка, — да не положено. Так что…

Объяснять старичок ничего не стал. Вместо этого убрал листы обратно в саквояж, приподнялся и протянул ко мне руку. Но достать не успел — над волнами со стороны острова прокатился грохот.

Старичок поморщился, как от зубной боли, глянул куда-то мне за плечо, по курсу лодки… и вдруг исчез. Не встал и не шагнул за борт, а просто пропал вместе с саквояжем.

На корме снова сидел рыбак.

— Вы как, барин? — спросил он встревоженно. — Задремали, гляжу. А как пушка ударила, так сразу и подпрыгнули.

— Задремал, да… — Я покрутил головой, разминая затекшую шею. — Не иначе.

Пушка, значит. В Кронштадте с пристани палят — в полдень, как в Петропавловской крепости.

Уж не знаю, как оно случилось, но полегчало сразу. Веревка за спиной еще чувствовалась, но больше не тянула, а разве что напоминала о себе. И чем ближе подходил остров, тем легче становилось дышать. А когда вокруг поднялись борта пароходов и барж, отпустило совсем, будто и не было ничего.

А старичок с саквояжем… То ли привиделся, то ли и правда был — кто ж его знает.

Рыбак бросил шкот на дно лодки, отпустил руль и взялся за багор. Места у самой пристани не нашлось, так что цепляться пришлось за ближайший борт — повыше нашего на аршин. Я достал из кармана рубль и протянул, но рыбак замотал головой.

— Не надо, барин, — нахмурился он. — Не возьму! Ни-ни.

Сказал и отвел глаза, будто я ему не рубль совал, а дохлую кошку. Даже руки бы, наверное, за спину убрал, не будь они багром заняты. Спорить мне не захотелось — мало ли какие у человека с водяным уговоры.

Я ухватился за борт, подтянулся и полез наверх, пачкая сюртук смолой. Какой-то рабочий у бочек выпрямился и открыл было рот, явно собираясь высказать все, что думает о господах, которые по чужим баржам шастают.

Но потом сообразил, видимо, и сник — государева человека даже без мундира видно сразу.

С баржи на причал я перебрался уже без приключений: шагнул через борт и огляделся.

Пароходы из города приходят сюда, значит, и наша барышня сошла где-то рядом — больше негде. Только как вообще добралась? Не на лодке же, как я. Сидеть посреди залива, когда кругом одна вода, а под ногами пара досок?..

Нет, вряд ли, она и на баржу бы не ступила, если та деревянная. А вот если со всех сторон железо, и машина еще какая под палубой работает… Тут, пожалуй, водяной бы и не сунулся без надобности.

У причала как раз пыхтел пароход — только что из города, не иначе — и по сходням валила публика. Носильщики с бляхами кинулись наперерез, хватая чужие чемоданы чуть ли не из рук.

Этим барышня без багажа ни к чему. Лоточник с пирогами стоял к сходням спиной и пересчитывал медяки в ладони. Извозчики дожидались далеко у ворот в самом конце дамбы… Тоже мимо, пожалуй. Следом за господами по сходням потянулись богомольцы с котомками. Бабы в платках, мужики в лаптях — к отцу Иоанну, понятное дело, со всей России едут. Эти и сами здесь впервые.

А вот мужик у сходней видел каждого, кто ступал на причал.

Лет пятидесяти на вид, в засаленной форменной фуражке. Рубаха навыпуск, рукава закатаны по локоть, руки черные от смолы. На левой не хватало двух пальцев: то ли канатом в шторм оторвало, то ли лебедкой — не иначе на прежней службе, когда сам матросом по морю ходил.

Здоровья с тех пор, надо думать, поубавилось, однако спину мужик держал прямо. И глазами за годы не ослаб — меня заприметил сразу, издалека еще. Глянул на сюртук, на фуражку, а как я подошел — вытянулся, сам того не заметив, будто перед офицером.

Такой, пожалуй, мог и запомнить чего — Лада у нас госпожа приметная.

— Скажи, любезный, не видал барышню? — Я шагнул к нему. — Молодая, черноволосая. Красивая, и глаза большущие, вот такие. Еще у нее особая примета имеется…

Я даже договорить не успел, что Лада немая — мужик уже сообразил.

— Была. Третьего дня видел, с парохода сходила, — кивнул он. — Уже какой раз у меня спрашивают, ваше благородие.

Была — и впору порадоваться бы, но вместо этого я только выругался про себя. Мог и раньше догадаться, куда беглянка из города подевалась, а теперь бог знает, сколько народу сюда ее искать заявилось.