Книга дождя, стр. 29

В темноте она выскальзывает из постели и шлепает в ванную принять душ. Уже заворачиваясь в полотенце, вновь изучает пластырь. Пытается подцепить его ногтями, потом отпускает. Ей, похоже, не снять его, остается ждать, пока слезет сам. Он может делать с ней что угодно. Но она не позволит ему победить.

Когда она возвращается в спальню, Андрос говорит:

– Это секрет.

– Что?

– Ты гадала, что я храню здесь, – говорит он, поигрывая квитом.

– Правда?

Он улыбается.

– Может, расскажу как-нибудь.

– Ладно. У каждого должен быть хоть один секрет.

Они завтракают вместе в ресторане гостиницы, почти не разговаривая – да и не чувствуя в этом особой необходимости, после чего Андрос целует Клэр в щеку и уезжает в исследовательскую лабораторию, где пробудет весь день.

Клэр поднимается в номер, чтобы забрать записную книжку и фотоаппарат. Когда она вновь спускается к стойке, портье подзывает ее и советует не выходить без крайней надобности. Прошлой ночью улицы сильно подтопило, по ним практически не пройти.

Она гадает, как Андрос добрался до работы. У нее есть его номер, и она могла бы написать ему сообщение с одного из одноразовых телефонов, но это будет на нее не похоже. На заданиях она обычно избегает пользоваться телефоном. Даже не звонит домой проверить, как там мать. Все это связи, которые можно отследить, нанести на карту, исследовать в подробностях – изучить всю затейливую паутину ее путешествий. Ее жизнь. И вообще, что она вообразила, позволив себе сблизиться с Андросом? Ей могут позвонить в любую минуту. Сообщить новый план. Указать место встречи. Все это может случиться, пока он с ней, и тогда она снова облажается.

Ты развлеклась. А теперь пора покончить с этим.

У выхода из гостиницы в центре города будто река разлилась. Она колеблется, затем возвращается в номер. Постояв несколько минут у окна и посмотрев в пустоту, включает лампу и раскладывает на столе свои заметки и карты. Пытается поработать над уточнениями путеводителя, но очень скоро понимает, что не может достаточно сосредоточиться, чтобы собраться с мыслями. За окном бушует буря. Балконная дверь плотно закрыта, но Клэр все равно слышен стон ветра и дребезжание рамы.

Что ей делать, сидеть в номере весь день? Пластырю, похоже, нет дела, снаружи она или внутри. И она знает, что контакт не постучит в ее дверь. Возможно, он сейчас внизу, в фойе, притворяется, будто читает журнал, гадает, куда она запропастилась.

Она смотрит на часы, не отмечая времени, потом смотрит снова.

Возможно, Андрос знает, зачем она здесь, его поставили следить за ней. Арестовать, когда она заберет сумку. Нет. Тут не сходится. Он появился и помешал ей перед самой передачей. Если он работает на спецслужбы, он бы не допустил такого, верно? Он подкатил к ней до того, как она взяла вещь. Да, прямо перед этим.

Слишком дерганая, чтобы сосредоточиться, она ложится в постель и включает плоский телевизор на стене напротив.

Находит канал на английском, где только начинается документалка про эволюцию и генетику, которую ведет ученый с тонкими седыми волосами, он держится так, словно глубоко убежден в своей правоте.

Человеческое существо, заявляет ученый, это лишь система, призванная поддерживать жизнь сложной молекулы, дезоксирибонуклеиновой кислоты, чья единственная цель – повторять себя. Хотя, разумеется, добавляет он, у этой молекулы в действительности нет никакой цели как сознательного намерения, ведь она лишь бездумный химический процесс, который сам всего лишь часть другого бездумного процесса – естественного отбора, который происходит так долго, что и не вообразить. За этим следует панорамный снимок тюленей или морских львов, или кто они там, большой колонии на забытом богом сером берегу, они жмутся друг к дружке под проливным дождем. Затем камера делает крупный план одного из них: морда поднята к небу, он скорбно ревет. «Это и есть жизнь? Это отстой», – словно говорит эта сцена.

Один за другим сменяются новые планы. Поблескивает галактика звезд, которая превращается в большую стаю белых птиц в сумерках на берегу, они расправляют крылья и бьют ими, будто жарко отстаивают свои границы. Бурлящая масса отчаянно деловитых муравьев. Светящиеся одноклеточные мельтешат и сталкиваются друг с другом в сверкающей темноте – может, в капле воды, а может, в пустоте космоса.

Мы – вид умных приматов, который мог никогда и не возникнуть, жизнерадостно продолжает ученый, пробираясь по полю черной лавы на вулканическом острове, позади него волны бьются о скалы, его по-профессорски непричесанную седую шевелюру треплет морской ветер. Наше возникновение не было предопределено, и нам не предопределено остаться.

Она начинает перещелкивать каналы, в итоге задерживается на кулинарном шоу, где четверо напряженных людей в фартуках состязаются в создании самого экстравагантного десерта. Трогательные истории, сложное сочетание ингредиентов, эпическая борьба не на жизнь, а на смерть за кулинарное превосходство на короткое время привлекают остатки ее внимания, но в какой-то момент она перестает следить за сюжетом и начинает сонно погружаться в мысли о том, чем бы они с Андросом занимались, будь он сейчас тут с ней. Ее увлекает образ их переплетенных тел. Это приятно, но затем словно из раковины выдергивают пробку: плотское влечение утекает, и перед ее мысленным взором лишь анимированная графика какого-то механического процесса, работающего четырехтактного двигателя или вроде того, они двое – не более чем раскачивающиеся и толкающиеся тела. Запрограммированное мясо в деле. Шлеп-шлеп-шлеп.

Она оглядывает себя.

«Я пизда, – думает она. – Пизда с дополнениями».

У участника кулинарного шоу рушится суфле, и сам участник ударяется в слезы.

Словно какая-то внешняя сила выталкивает Клэр из постели. Она должна спуститься на первый этаж, предоставить своему контакту все возможности. Даже прохлаждаться в фойе лучше, чем сидеть тут, словно в норе. Она могла бы работать за одним из столиков и при этом быть на виду. Она не понимает свое сопротивление. На нее это не похоже, и это опасно. Эти люди не будут с ней церемониться. Она уже провалила передачу однажды, еще один срыв операции может быть воспринят очень плохо.

Путеводитель еще лежит на полу у кровати, там, где Андрос его уронил, быстро пролистав, смеясь обнаруженным неточностям. Она поднимает книжку и открывает на том месте, где описан новый концертный зал. Нет никакого упоминания о представлении, с которого она сбежала. Она проверяет указатель в поисках слова, которое могло бы описать…

Что-то ударяется о стеклянную дверь балкона с таким грохотом, что она вскакивает, готовая обороняться.

Какая-то клякса возникает на панели, тянущейся от пола до потолка. Клэр видит, что что-то лежит на голом цементном балконном полу. Неопределенное белое нечто – его тут раньше не было.

Несколько осторожных шагов к окну, и Клэр понимает, что белое нечто – почти наверняка птица. Большая чайка, возможно, лежит на боку, одно мокрое неровное крыло вывернуто. Вероятно, она сломала себе шею, столкнувшись с отражением того, что приняла за пустое пространство в пелене дождя. Клэр хочет открыть дверь и выйти, убедиться, что птица погибла, но потом решает повременить. Птица, может, еще жива. Кто знает, как она себя поведет.

Клэр присаживается на корточки, касается кончиками пальцев холодного стекла, чтобы сохранить равновесие. Птица, пожалуй, больше чайки. Хотя трудно сказать. Насколько внимательно она разглядывала чаек?

Она замечает длинный, сужающийся кверху киль грудной клетки, слегка вздымающейся и опускающейся. Птица явно жива. Слабые переливы мерцают на распластанных крыльях. Клэр гадает, должно ли быть так или эта чайка или баклан – или кто там она – попала в нефтяное пятно.

Птица внезапно дергается, и Клэр отпрыгивает от окна, опрокидывается на ковер. Крылья расправлены, поразительно широкие, птица отчаянно бьет ими, поднимаясь на длинные, как палки, ноги. Она стоит там, моргая так странно-механически, как это делают птицы, будто щелкая затвором фотоаппарата, и ее длинный темный клюв открывается и закрывается.