Книга дождя, стр. 19

Отец еще не вернулся с первой смены на месторождении у Колдовского ручья. Он получил работу в «Нортфайр», стал водить огромный самосвал, из тех, на которых вывозят руду из карьеров, – заявил, что не может сидеть сложа руки и смотреть, как у них заканчиваются деньги. Его двоюродный брат на востоке страны, владелец строительной компании, не мог ждать вечно, пока Бен соизволит приехать. Так что он нашел работу. Причем хорошую. Платили отлично. Втрое больше, чем ему предложил родственник.

Из-за того, что он сделал это, не обсудив с женой, та с ним почти не разговаривала.

Алекс пока еще не понимал до конца, что происходит на местах разработок «Нортфайр», разве что отец будет водить большой грузовик, как обычно. По правде, ему это и не было особенно интересно. Только когда он перешел в старшую школу Ривер-Мидоуза и ему дали задание взять интервью у родителя о работе, он наконец-то сам все увидел. Это мать убедила его поговорить с отцом. Как он позже понял, так она пыталась их сблизить.

И вот субботним утром он тихо сидел в пассажирском кресле, а отец вез их на север от города в веренице грузовиков и автомобилей, направлявшихся к главному карьеру «Нортфайр». В какой-то момент они миновали забор вдоль заснеженной стерни, к которому были прибиты десятки касок: белые, желтые, зеленые, синие – длинная цепочка. Когда Алекс спросил отца, зачем здесь эти каски, Бен поерзал на сиденье и сказал, что они оставлены в память о людях, погибших на работе. Алекс попробовал сосчитать их, но машина ехала слишком быстро, и он сбился. Они проехали огромный отстойный пруд, покрытый плотной желтоватой пеной, и отец сказал Алексу, что пруд прозвали Ароматным озером. Прежде чем показался карьер «Нортфайр», их настигла вонь: кислая, едкая смесь выхлопных газов, запах перекопанной земли и тухлых яиц.

На перевалочном пункте Алексу тоже дали каску, защитные очки и ярко-оранжевый жилет. Ему нужно было вскарабкаться в кабину гигантского самосвала, который водил Бен, доставляя необработанную руду из карьеров на обогатительный комбинат.

– «Фафнир Марк IV», высотой с трехэтажное здание, – объявил отец с явной гордостью. – Впечатляет, не правда ли?

– Правда, – пришлось признать Алексу.

Потом Бен повел его вверх по гулкой винтовой лестнице на смотровую вышку. Пока они поднимались над стеной вечнозеленых деревьев, скрывавших карьер от аккуратного офисного комплекса, приветливого к посетителям, с жизнерадостными знаками, изображавшими девственные болота и довольных байдарочников, утренний туман потихоньку рассеивался. Перед их взглядами возник иной, удивительный мир.

Невероятно длинный, широкий и глубокий участок планеты с пугающе геометрической точностью был лишен густого леса, который все еще рос по краям зияющей раны. Алексу это напомнило фильм, в котором камера удалялась от Центрального парка города Нью-Йорка, открывая вид на длинный прямоугольник яркой зелени посреди серых городских небоскребов. Только здесь картинка была инвертирована: зеленое было повсюду, кроме этого обширного участка темной, перекопанной глины, испещренной маслянистыми на вид бассейнами.

Алекс с отцом смотрели на восток, и на карьер падала густая черная тень, словно в эту дыру с приходом зари заползала ночь. Внизу ездили и другие огромные желтые самосвалы, казавшиеся с вышки крошечными. На краю карьера, расплывчато угадывавшиеся на горизонте, стояли три громадных серебристо-серых здания, похожие на угловатых уродливых слонов, и из их высоких труб шел белый пар со шлейфом темного дыма. Там и происходило обогащение, объяснил Алексу отец. На смотровой вышке Алекс через дрожь в металлических перилах, в которые он вцепился, ощутил глубокое бурление. На этих комбинатах перерабатывали сырую руду, отделяли ценное горючее от песка, воды и глины. Как и добыча, этот процесс не прекращался ни днем, ни ночью. Его останавливали только раз в году на несколько дней: комбинаты закрывали, чтобы команды сварщиков и трубоукладчиков могли пробраться внутрь механизма и заменить детали, изношенные безжалостным трением и жаром.

Спустившись с вышки, отец Алекса отвел сына в большой рабочий трейлер. Там крутились люди в белых халатах, а в маленькой стеклянной тубе на столе что-то виднелось – сферический обломок породы, а может, просто ком земли с тусклым влажным блеском, напоминавший крошечную планету.

– Это и есть руда, – сказал отец. – Смотри, что происходит, когда на нее падает свет определенной длины волны.

Человек в белом халате щелкнул выключателем на приборе, напоминавшем большую камеру. Алекс не видел, чтобы от прибора шел свет, но что-то начало происходить со сферой в тубе: она светилась, мерцала, переливалась всевозможными цветами и оттенками. От нее исходили лучи света, словно крошечные радуги танцевали на ее поверхности, – восхищенный, Алекс не мог отвести взгляд.

Прекраснее он ничего в жизни не видел.

Увидеть это ему предстояло спустя много месяцев, а пока он сидел на стуле у постели сестры. Больница Ривер-Мидоуза была тесной и переполненной – огромное новое здание все еще строили, поэтому Эмери поместили в ту же палату, что и старушку, которая восстанавливалась после операции на шейке бедра. Сейчас старушка спала, но ее храп раздражал Алекса, так что он встал, подошел к двери и оглядел коридор. Он заметил на посту медсестры толстую черную папку, на корешке которой кто-то наклеил надпись «Только тронь – сдохнешь», накарябанную фломастером, каждое слово подчеркнуто трижды.

Медсестры торопливо сновали по коридору и не смотрели на Алекса. Его заметила только Рейна, маленькая филиппинка, которая обычно ухаживала за Эмери.

– Тебе что-то нужно, Алекс? – остановилась она спросить.

– Все хорошо.

– Твоя сестренка очнется. Не волнуйся. Я уже видала такое.

– Правда?

Рейна кивнула.

– У моей дочки. Она порой засыпает после того, как проходит рябь. А потом просыпается. Выключается минут на пятнадцать. И все.

– И потом с ней все хорошо?

– Да, нормально. Эмери просто спит подольше. Подожди, она вернется. Она недалеко.

Она коснулась его руки и поспешила прочь.

Алекс вернулся в палату и опять посмотрел на Эмери, на ее спокойное, безмятежное личико. Он не привык видеть ее такой – неподвижной и молчаливой, и в нем зародилась тревожная мысль, что он не знает этого человека и никогда не знал. Она была его сестрой, да, но кто она в действительности? Как часто он думал о ней до сих пор? Прежде чем это с ней случилось, кем она была? О чем она думала, о чем мечтала?

Ледяной ужас, словно цветок, распустился в его животе, когда Алекс понял, что уже забывает, как звучал ее голос.

Алекс сел и снова взял в руки комикс про мистера Мёбиуса, хотя уже его прочитал. В этом сдвоенном выпуске мистер Мёбиус объединился с Криптодевчонкой и Гравиподростком, чтобы в очередной раз помешать коварной шайке, называвшей себя «Элохим», во главе с Первозданцем, но оказалось, что за этой личиной скрывается заклятый враг мистера Мёбиуса – лорд Крониак. Все думали, что Крониак погиб, рассеян по континууму пространства-времени несколько выпусков назад временноґй бомбой собственного производства. Но он снова в деле, к изумлению героев (хотя он уже возвращался из мертвых дважды за все эти годы). Для Алекса в этой истории не оставалось ничего таинственного – он перечитал этот выпуск множество раз, но он опять задержался на страницах, где Криптодевчонка бросилась в битву против прекрасной и беспощадной ученицы Крониака, Ночной Пташки, обладавшей скоростью, силой и ловкостью дикого зверя.

«Девочка в ресторане», – подумал он, дрожа в восхищении. Вот почему она показалась ему столь знакомой. У нее были такие же короткие темные волосы, глаза с черной подводкой, как у злодейки из комикса. Алекс оглядел упругие изгибы бедер Ночной Пташки, волнующие очертания ее грудей под облегающей черной кожей. Отец порой дразнил его, что он все еще читает комиксы. Он не подозревал – или, по крайней мере, Алексу так казалось – о новом источнике наслаждения, который сын обрел в них.