То-Рек. Великая охота (СИ), стр. 61
— Плохо учил! Покажи ещё раз!
И приходилось начинать всё сначала, пока старый тиран не оставался доволен результатом.
Ну точно прапор! Если солдат ошибся — виноват командир. Если командир ошибся — виноват вдвойне. А сам Кан, разумеется, всегда прав!
Особенно доставалось нам с Майеном. То мы недостаточно внимательно осматривали землю, то неправильно выбирали место для засады, то слишком шумно пробирались через заросли.
После одного такого занятия я встретил Вела и принялся жаловаться:
— Представляешь, опять заставил по камням ходить! — возмущённо сообщил я, присаживаясь рядом с Рыжим.
— А что не так? — поинтересовался тот, продолжая возиться с верёвкой.
— Говорит, шумно иду! А я ведь старался ступать как можно тише!
Вел поднял голову, оглядел мои исцарапанные ноги и ухмыльнулся.
— Значит, плохо старался.
— Да пошёл ты! — огрызнулся я, чем окончательно развеселил наглеца.
Сидевший неподалёку Майен сердито сопел и разминал уставшие ноги. Ему от Кана досталось ничуть не меньше, только вот жаловаться он не собирался. По крайней мере, при посторонних.
И ведь самое обидное заключалось в том, что старик действительно знал своё дело. На охоте достаточно один раз хрустнуть сухой веткой, чтобы спугнуть добычу, а невнимательность при встрече с хищником могла стоить жизни. Поэтому, как бы ни хотелось послать нашего прапорщика куда подальше, приходилось скрипеть зубами и выполнять его требования.
Зато результаты постепенно становились заметны. Старшие охотники увереннее читали следы, младшие учились двигаться осторожнее, а самые способные уже приносили с охоты собственную добычу. Каждая пойманная птица или зверь отправлялись в общий котёл. Для шестидесяти человек это были сущие крохи, но мальчишки гордились своими успехами так, словно завалили целого мамонта.
И Кан, между прочим, тоже гордился учениками. Правда, похвалу из него приходилось вытягивать едва ли не клещами. Обычно он ограничивался коротким одобрительным кивком, после чего тут же находил, к чему ещё придраться.
Не забывали и про наших домашних животных.
Загон в большом зале заметно расширили, укрепили жердями и камнями, а рядом устроили отдельное место для хранения корма.
Сушили подходящие травы, заготавливали листву и молодые ветки, складывали всё это в сухом месте, стараясь не допускать сырости.
Работы прибавилось особенно у Тина и Эйо.
Первый прекрасно ладил с живностью, а вот второму по-прежнему доставалось то от слишком любопытной козы, то от нахального Вестника.
Сам Вестник за месяц тоже заметно окреп.
Ворон уже свободно вылетал из пещеры, мог надолго исчезнуть в лесу, но к вечеру неизменно возвращался домой.
Для него я соорудил специальный насест из крепкой развилки, закрепив его повыше возле одного из жилищ. Там птица любила сидеть, чистить перья и с важным видом наблюдать за людской суетой.
Иногда начинал громко каркать, особенно когда внизу возникала ссора.
— Кар-р!
— Сам ты кар! — отвечал я.
Ворон наклонял голову, словно обдумывал услышанное, и снова принимался орать.
А ещё у нас окончательно поправился бывший Ужин, который потом стал Обедом, а теперь обзавёлся новым, более подходящим прозвищем — Жрун.
Причём зверёк не просто оправился от ран, а отъелся на дармовых харчах так основательно, что ещё больше стал напоминать упитанную толстозадую капибару.
На вид в нём было уже килограммов двенадцать.
Жрун свободно разгуливал по пещере, забирался в самые неожиданные места и постоянно проверял наши запасы на съедобность.
Особенно любил сушёные плоды.
Однажды застал его возле корзины с грушами. Зверюга успел вытащить несколько кусочков, устроился рядом и неторопливо жевал, совершенно не обращая внимания на возмущённую женщину, которая пыталась прогнать его связкой прутьев.
— Пошёл! — сердито кричала она, размахивая своим веником.
Жрун лишь пошевелил ушами и продолжил жевать.
И тут появился Тин.
— Жрун! — строго позвал он, протягивая к зверьку руки.
Тот мгновенно поднял голову, бросил недоеденную грушу и потрусил к мальчишке.
Ну надо же. Хозяина признаёт. А остальные, значит, просто обслуживающий персонал.
Тин гладил его, чесал за ушами и даже пытался таскать на руках. Правда, с каждым днём это удавалось всё хуже. Жрун прибавлял в весе куда быстрее, чем рос его маленький хозяин.
Остальным зверёк пока в руки не давался, зато совершенно перестал бояться людей.
Некоторые соплеменники по-прежнему посматривали на него с гастрономическим интересом, особенно когда он в очередной раз воровал припасы.
Но трогать не решались.
Нэра ясно дала понять, что зверь принадлежит Тину и убивать его нельзя.
А гнева нашей мамы люди опасались куда сильнее, чем хотели попробовать Жруна на вкус.
Вот так у нас завёлся первый домашний любимец, который не приносил хозяйству никакой пользы, зато жрал за троих.
Вестник же относился к Жруну с явным подозрением.
Однажды, заметив зверя возле корзины с сушёными плодами, ворон слетел с насеста и пребольно клюнул его в спину.
Жрун подпрыгнул, обиженно пискнул и помчался искать Тина.
Вестник невозмутимо вернулся на место.
А вот это уже интересно. Бесплатная охрана складов. Только бы сам воровать не начал.
В общем, за два месяца наше хозяйство заметно разрослось.
В большом зале стояли три длинные тёплые спальни, возле мастерских громоздились корзины с припасами, вдоль стен лежали связки копий и заготовленных древков, сушились растительные волокна, висели готовые верёвки и рыболовные сети.
Под навесами на поляне продолжали работать гончары и корзинщики, неподалёку дымили угольные кучи, а наша лебёдка ежедневно поднимала на плато новые партии дров, глины и прочих грузов.
Возле ручья появилась глубокая заводь, которую я уже мысленно превратил в рыбное хозяйство, а в большой пещере рядом с обычными очагами стояла огромная печь с несъёмным глиняным чаном.
И всё это требовало постоянного внимания.
То глина пересохнет, то корзина прохудится, то кто-нибудь забудет вовремя проверить угольную кучу, то Жрун опять залезет в чужие припасы.
Приходилось ругаться, объяснять, переделывать и иногда буквально за руку водить особенно непонятливых.
Но самое главное заключалось в том, что люди постепенно научились сами распределять работу.
Женщины следили за запасами, занимались посудой, плели всё новые ёмкости, охотники добывали мясо, дети собирали хворост, орехи и ягоды.
Каждый знал, чем ему заняться, даже если Ха-Рук в данный момент находился совсем в другом месте.
И это радовало больше всего.
В общем, племя жило, работало и потихоньку обрастало имуществом.
Но вскоре обнаружилось, что наши новые Горды привнесли в общую жизнь не только дополнительные рабочие руки.
Началась охота на женихов.
Причём охотились женщины, а добыча в лице молодых и не очень молодых охотников реагировала по-разному. Кто-то был откровенно доволен, кто-то старательно делал вид, что ничего не замечает, а кое-кто при виде очередной поклонницы начинал искать ближайший путь к отступлению.
Особенно много внимания доставалось Алану.
Поначалу я никак не мог понять, почему женщины так настойчиво добиваются внимания Алана. На вид этот молчаливый охотник был совсем молодым: худощавый, со смуглой кожей, правильными европейскими чертами лица и совершенно гладкими щеками, на которых не было даже намёка на щетину.
При первой встрече я вообще принял его за подростка лет четырнадцати-пятнадцати. Правда, довольно скоро засомневался в своей оценке. Алан слишком уверенно держался среди взрослых мужчин, прекрасно обращался с оружием и явно привык самостоятельно принимать решения. Понаблюдав за ним, предположил, что ему никак не меньше семнадцати.
Вот только точнее определить возраст оказалось непросто.
У Гордов существовал обычай носить бусы, по которым можно было приблизительно судить о прожитых годах. В прежнем племени Алана ничего подобного, похоже, не было. Да и сам он вряд ли смог бы назвать свой возраст. Люди здесь не вели счёт годам в привычном мне понимании. Для них куда важнее было, способен ли человек охотиться, прокормить семью и позаботиться о детях.