Портал к тебе (СИ), стр. 42

В этом хаосе из чертежей, запаха перегретого металла и озона я начала замечать нечто, что пугало меня почти так же сильно, как и восхищало. Рейнар не командовал. Он полностью отказался от тех властных интонаций, к которым я привыкла за годы пребывания рядом с Дэмианом. В его голосе больше не было этого удушающего приказа, этого негласного «знай свое место». Он никогда не говорил: «Сделай так». Вместо этого он спрашивал:

— Как ты считаешь, этот узел выдержит пиковую нагрузку?

Иногда мы могли спорить над одной единственной формулой по полчаса, и это был самый живой спор в моей жизни.

— Нет, — говорила я, резко указывая на расчет, — здесь неизбежно возникнет обратный импульс. Система просто выгорит.

— Я проверял, — спокойно отвечал он, не отводя от меня взгляда.

— Проверял неправильно, — парировала я, чувствуя, как внутри разгорается азарт.

Рейнар молчал. Он смотрел на меня несколько секунд — изучающе, глубоко, словно пытаясь разгадать механизм, который привел меня к такому выводу.

— Докажи.

И я доказывала. Я расписывала цепочки реакций, выводила коэффициенты, буквально вколачивая истину в бумагу. И он слушал. Без раздражения. Без этой приторной, снисходительной улыбки, которая всегда сопровождала «заботу» Дэмиана. Без единой попытки напомнить мне, кто именно владеет этой лабораторией и кто здесь платит за каждый кристалл Райтания. Рейнар просто слушал. Даже тогда, когда я уходила в такие дебри эфирной механики, в которых, вероятно, безнадежно запуталась бы половина профессоров Академии.

Однажды я почти двадцать минут объясняла ему поведение потока в нестабильном контуре. Я настолько вошла в раж, что перестала пользоваться бумагой и начала рисовать прямо на стеклянной стене лаборатории, превращая прозрачную поверхность в хаотичную карту из линий, стрелок и формул. Когда я закончила, тяжело дыша, я обернулась и увидела, что Рейнар всё это время молча смотрел на мои расчеты. Его взгляд был сосредоточенным, почти гипнотическим.

— Ну? — я вопросительно приподняла бровь.

— Я не понял половину, — ответил он ровным голосом.

Я моргнула, на мгновение потеряв нить разговора.

— Что?

— Первую половину, — уточнил он, наконец посмотрев мне в глаза. — Вторую я уже понял.

Я невольно рассмеялась. Этот смех был легким, почти искренним, и он сам меня удивил.

— Ты сейчас издеваешься надо мной, Рейнар?

— Нет, — он коротко усмехнулся.

Он взял маркер из моей руки — его пальцы на секунду коснулись моих, и по коже пробежал знакомый разряд — и подошел к стеклу. Он встал так близко, что я почувствовала тонкий аромат его парфюма, смешанный с запахом озона.

— Вот здесь, — он обвел кругом определенный участок схемы, — ты окончательно потеряла меня, а я — нить твоего повествования.

Я посмотрела на обозначенное место. Он был чертовски прав. Я действительно слишком быстро перескочила через промежуточное доказательство, посчитав его очевидным. Я замолчала, глядя на него с каким-то новым, еще не осознанным чувством. В этом признании своей «неосведомленности» было столько силы, что я невольно зауважала его еще больше.

— Хорошо, — сказала я наконец, стараясь вернуть себе деловой тон. — Тогда объясню ещё раз.

— Только медленнее, — попросил он, всё еще не отодвигаясь.

— Не обещаю, — я дерзко улыбнулась, глядя на него снизу вверх.

— Тогда я не обещаю понять, — ответил он, и в его голосе прозвучала та самая искра, которая заставляла мое сердце биться чуть быстрее.

Я почувствовала, как в воздухе между нами что-то окончательно изменилось. Это было похоже на тот самый фазовый сдвиг, который мы зафиксировали в портале — крошечное отклонение, которое в итоге меняет всю траекторию движения. И мы снова принялись за работу, забыв о времени, о сне и о том, что за пределами этой стеклянной стены существует весь остальной мир.

Глава 28.2

Для меня это было почти непривычно. Даже пугающе. Я всё чаще ловила себя на том, что рядом с ним мне больше не нужно притворяться. Не нужно нарочно упрощать свои мысли, чтобы не казаться слишком высокомерной. Не нужно делать вид, будто я не уверена в собственных расчетах, лишь бы не задеть чье-то хрупкое самолюбие. Больше не нужно было натянуто улыбаться и говорить: «Наверное, ты прав», когда я с абсолютной ясностью видела, что человек ошибается.

И самое странное — Рейнар не пытался сделать мои знания своей собственностью. Он не впитывал мой талант, как губка, чтобы потом выдать его за свой, как делал это Дэмиан. Он просто хотел понять. Однажды он даже остановил меня прямо посреди объяснения, подняв руку.

— Подожди.

Я замерла, глядя на него с легким недоумением.

— Что?

— Я ошибся, — произнес он спокойно, почти буднично.

Я застыла. Время в лаборатории словно остановилось, и даже гул приборов стал тише. Он спокойно посмотрел на собственный расчет, который до этого защищал с таким упорством.

— Здесь ты была права.

Я несколько секунд просто смотрела на него, не в силах подобрать слова. В моей голове пронеслись десятки воспоминаний о том, как Дэмиан переписывал мои формулы, называя их «недоработками», и как он ярился, если я пыталась указать ему на ошибку.

— Ты сейчас действительно это сказал? — мой голос прозвучал глухо.

— Что именно? — он поднял бровь, глядя на меня с искренним непониманием моей реакции.

— Что ошибся.

Рейнар слегка наклонил голову.

— Разве это настолько удивительно?

Я резко отвернулась, делая вид, что снова увлеклась чертежом, чтобы он не увидел, как дрогнули мои пальцы.

— Для некоторых людей — да, — тихо ответила я.

Рейнар ничего не ответил. Он не стал расспрашивать, не попытался «пожалеть» или проявить снисходительность. Но мне показалось, что в этот момент он понял, через какой ад я прошла, прежде чем оказаться здесь, в этой лаборатории, где признание ошибки не означает поражение.

Для меня — человека, чьи идеи годами обрезались, упрощались или просто бесстыдно присваивались, — такое отношение было сродни первому глотку кислорода после долгого, изматывающего пребывания в вакууме. Я просто не привыкла к тому, что мои мысли могут принадлежать мне. Не привыкла к мысли, что человек может услышать мою идею и даже не попытаться поставить на ней собственное имя. Не привыкла, что со мной можно спорить — жарко, до хрипоты, — и при этом не пытаться меня сломать.

Рейнар смотрел на меня не как на ценный актив, который ему удалось удачно заполучить. Он смотрел на меня как на равную. И это признание — тихое, деловое, лишенное всякой лести — действовало на меня сильнее любых самых пышных комплиментов. Оно возвращало мне меня саму.

Иногда я ловила его взгляд, когда была полностью, до кончиков пальцев, погружена в работу. Он смотрел недолго, но в этом взгляде было что-то такое, от чего в груди становилось тесно. А потом он так же спокойно возвращался к своим расчетам. Я не спрашивала, почему. Он тоже ничего не объяснял. Пока.

Однажды глубокой ночью мы закончили очередной этап испытаний. Система работала. Не идеально, но достаточно стабильно, чтобы я впервые за несколько недель позволила себе просто откинуться на спинку кресла, чувствуя, как каждая мышца тела начинает вибрировать от усталости. Рейнар стоял напротив, опираясь ладонями о край стола и нависая над чертежами.

— Ты довольна? — спросил он, не сводя с меня глаз.

Я перевела взгляд на показатели, которые всё еще медленно бежали по экрану.

— На семьдесят процентов.

— Всего лишь?

— Остальные тридцать процентов будут мучить меня всю ночь, — я устало потерла переносицу.

— Значит, ночь будет беспокойной, — в его голосе проскользнула легкая, почти незаметная усмешка. — Хотя, кажется, ты просто не умеешь переходить в режим ожидания.

Я улыбнулась, глядя на него.

— Не стоит беспокоиться. Я сама выбрала этот путь.

Рейнар замолчал, и звук работающего стабилизатора заполнил комнату, становясь единственным связующим звеном между нами в этой глубокой ночи.