Праведники. Невоспетые герои Холокоста, стр. 4
Пастух с хутора Коркуца, Антоний Гаврылькевич, предупредил прятавшихся евреев о приходе польской Армии Людовой 18: некоторые ее подразделения без колебаний убивали евреев, если их находили. На хуторе получали пропитание многие беглые евреи: по словам Яффы, Коркуц готов был «рисковать своей жизнью ежедневно». После войны Казимеж Коркуц и его мать «не могли спокойно вернуться домой из-за того, что помогали евреям» [11].
В окрестностях Эйшишек произошла и другая история: еврейка Мириам Кабачник чуть не лишилась жизни из-за клецек. Сосед семейства, которое скрывало Мириам, солдат Армии Людовой, поел супа с клецками, который она приготовила. «Такие клецки могла приготовить только еврейка», – отметил он. Той же ночью девушка вновь пустилась в бега в поисках нового укрытия.
В июле 1942 года началась ликвидация гетто на Волыни. В городе Владимир-Волынский (с 2021 года – Владимир) ликвидация началась 1 сентября 1942 года и продолжалась две недели. Почти все 20 000 узников Владимиро-Волынского гетто, половина из которых прибыла в город из десятков соседних местечек, были убиты. В разгар их истребления Рушка Зингер вместе с 14-летней дочерью Нехамой сумела убежать в лес. Там они скрывались, пока не наступила зима, и тогда пришлось просить убежища в доме местного хуторянина Николая Ваврусевича. После войны ему пришлось несладко. Спустя 50 лет документы Еврейского фонда помощи Праведникам мира так описывали действия Николая Ваврусевича: «Рискуя жизнью, Николай принял несчастных мать и дитя и привел их в свой сарай. Когда Рушка вошла в сарай, она увидела еще 13 евреев, которые уже скрывались там. Николай дал Рушке и Нехаме теплую сухую одежду и еду. 15 евреев жили в сарае, не решаясь выбраться наружу, чтобы их не заметили соседи. Зима была очень суровой. В зависимости от обстоятельств евреи перебирались из сарая то в дом, то в лес. Николай с братом Михаилом вырыли под сараем погреб, где евреи и оставались на протяжении всей войны, пока их не освободили в 1944 году» [12].
Вновь встретившись с Михаилом и Николаем Ваврусевичами в Нью-Йорке через 55 лет, Нехама вспомнила, что в апреле 1943 года Ваврусевичи выкопали со своих полей еще немного картошки и свеклы, чтобы они с матерью могли отпраздновать Песах и не есть квасной хлеб 19. Ваврусевичи помогали скрывавшимся праздновать Шаббат, вечером пятницы еженедельно зажигая импровизированную свечу – пропитанную маслом нитку, вставленную в специально выдолбленную в картофеле дырку [13]. Когда отряды айнзацгруппы вторглись в небольшое волынское местечко Софиевку, все 2000 живших там евреев были согнаны в открытое, ничем не огороженное гетто; их тщательно охраняли. Трехдневная «акция» 20 – так эсэсовцы и обреченные евреи называли уничтожение всей общины – началась в Софиевке 25 августа 1942 года. Всех узников местного гетто вывозили в лес малыми группами, где и расстреливали с беспощадной хладнокровностью. Бежать удалось лишь 36 евреям. С трудом прорвавшись к деревне Холопины, выжившие обратились к Алоизию Людвиковскому – польскому крестьянину, которого знали до войны. Он согласился им помочь. Вырыв в густом лесу несколько ям, в которых они могли спрятаться, и прикрыв эти ямы густым подлеском, он снабдил бежавших одеждой, едой и даже оружием. В феврале 1943 года немцы обнаружили одну из ям. Там скрывалось 16 евреев, которые, защищаясь, открыли огонь, но все были убиты в последующей схватке. Остальные 20 человек оставались в укрытии вплоть до освобождения [14].
После уничтожения гетто Софиевки эсэсовцы переключились на ликвидацию гетто близлежащего Луцка. Спастись удалось 2000 евреев местного гетто из находившихся там 20 000 человек. Исследователь истории Холокоста и волынского еврейства Шмуэль Спектор, которому удалось уехать из Волыни на Урал еще до немецкой оккупации, отмечает, что благодаря украинцу Витольду Фоменко многие евреи сначала нашли убежище в домах поляков, живших в Луцке или его пригородах, а затем, под покровом темноты, смогли уйти в леса [15]. В волынской деревне Струмовке под Луцком прямо напротив синагоги у Фоменко была парикмахерская. Давид Приталь, подросток из гетто, позднее вспоминал, что Фоменко «приходил в гетто с мешками хлеба, чтобы раздать его женщинам, чьи мужья были депортированы или расстреляны во время первых “акций”. Этот человек пытался приободрить лишившихся надежд евреев, рассказывая им веселые истории и шутки о немцах» [16] 21. Сам Давид Приталь был спасен украинской парой из той же деревни – Савелием и Оксаной Миронюк. В 1992 году он написал в нью-йоркскую организацию «Клеймс конференс», чтобы получить финансовую помощь для 85-летней г-жи Миронюк, которая к тому времени овдовела и ослепла: «Насколько я знаю, она и ее семья спасли еще одного еврея – Игнеца Шетца, который после освобождения присоединился к советской армии и погиб, воюя с немцами. Я помню, что Игнец скрывался в доме Миронюков. Немцы однажды решили провести обыск в каждом доме Струмовки, Игнец хотел уйти, но Миронюки его не отпустили. По непонятным причинам немцы прошли мимо их дома, и все спаслись» [17].
Местное население могло быть настроено и очень враждебно по отношению к тем, кто искал помощи: в первые недели войны украинцы, как и поляки, устроили множество смертоносных еврейских погромов. Один еврей, бежавший из гетто в Дубровице, позже вспоминал, что, когда он попросил помочь своего приятеля, украинского крестьянина, тот ответил:
«Ты оставил все свое имущество у других в городе, а теперь пришел ко мне искать помощи. Я думал, ты умный, а сейчас вижу, что ты очень глуп. Гитлер завоевал почти весь мир, и он убьет всех евреев за то, что они распяли нашего Христа. Ты думаешь, что сможешь уйти от судьбы? Тебе не надо было бежать из гетто; по крайней мере, так бы ты лежал в одной могиле со своей семьей. А теперь кто знает, где ты сдохнешь. Я советую тебе вернуться в гетто. Вот тебе буханка хлеба, и сгинь с глаз моих: черт всегда будет чертом, а жид останется жидом» [18] 22.
Такое отношение было широко распространено, из-за чего еще сильнее заметен контраст с поведением тех, кто готов был помогать евреям ценой своей жизни. Свидетельствуя для архива Яд Вашем, Давид Приталь вспоминал, что первый поляк, к которому он обратился за убежищем в Луцке, запросил больше денег, чем Давид мог себе даже представить. Затем он решил отыскать семью Брон – его знакомых, которые жили в деревне Оженица:
«Я весь год сохранял дружеские отношения с этим семейством, но они никогда не обещали мне помощь в трудную минуту. Я пришел к ним домой однажды вечером и попросил просто переночевать. Когда хозяин дома увидел, в каком я состоянии, то согласился меня впустить. Я чувствовал напряжение в доме, вызванное столь опасным гостем, ведь я мог навлечь смерть на всю семью. Той ночью я думал о своих друзьях, которые остались в гетто. Рано утром я проснулся с тем же страшным вопросом. Куда идти? Я решил, что нужно что-то делать, и пошел на кухню. Я затопил печь и стал чистить картошку на завтрак. Когда мои хозяева проснулись, то удивились, что я решил заняться их домашними делами, и обрадовались. “Неплохо, – сказал хозяин дома, – ночь-то прошла, а немцы так и не пришли. Будем надеяться, что и дальше не придут, разве могут они следить за всеми домами?” Я почувствовал, что напряжение начало немного спадать».
Брон и его дочери ушли на работу, «…а его пожилая больная жена осталась дома. Я понял, что мне нужно стать незаменимым помощником, и в тот день делал все, что только мог. Когда все вернулись домой с работы, то с радостью заметили, что пол был чистым и что я очень помог старой женщине. Но я видел и проблески сомнения в их глазах. Еврей в доме! За день до того немцы убили всех луцких евреев, расстреляв их на окраине города. Несмотря на все мучившие его сомнения и колебания, Брон оставался достойным человеком. Он не стал напоминать мне, что я просил всего лишь ночлега на одну ночь. За окном были видны первые признаки наступающей русской зимы, холодной и суровой, и доброта не позволяла моим хозяевам выгнать меня из дома. Так что я остался еще на ночь, а на следующий день продолжил заниматься их домашними делами. Потом я решил серьезно поговорить с Броном о своих планах, связанных с наступлением весны. Я сказал: “Пан Брон, позвольте мне остаться у вас только на холодные зимние месяцы, а в марте или апреле я испытаю свою удачу в украинских лесах” 23. Мой хозяин и спаситель, излучая оптимизм, согласился оставить меня у себя на зиму».