Босс, снимайте полотенце! (СИ), стр. 4

Я с облегчением выдыхаю, но, как оказывается, рано.

— Но, — Батурин тяжело опирается костяшками пальцев о стол и смотрит на меня в упор, — вы переходите в моё прямое подчинение. С этой минуты вы — моя личная помощница и координатор проекта. Ваш стол перенесут в приёмную.

— В приёмную?! — ахаю я. — Но я аналитик! Я не секретарь!

— Вы будете делать то, что я скажу, Екатерина, — отрезает он голосом, не терпящим возражений. — Вы любите командовать в нерабочее время? Отлично. Посмотрим, как вы справитесь с работой под моим командованием. Будете рядом со мной двадцать четыре на семь. И поверьте, Смирнова, я выжму из вас все соки.

Он окидывает мою аппетитную фигуру таким многозначительным, потемневшим взглядом, что смысл фразы «выжму все соки» мгновенно приобретает совершенно нерабочий, порочный оттенок. Я чувствую, как от этого взгляда снова вспыхивает жар между бёдер.

— Свободны. Жду вас через час с кофе. Чёрный, без сахара. Как моя душа.

Глава 4. Сверхурочные

К концу первой недели моей работы в должности «личной рабыни» Тимура Руслановича я готова выть на луну.

Батурин не шутил. Он гоняет меня так, словно я участвую в марафоне на выживание. Отчёты, презентации, договоры, бесконечные звонки. Но самое страшное — это не объём работы. Самое страшное — это его постоянное, удушающее присутствие.

Он намеренно нарушает мои личные границы. Стоит мне зазеваться у кулера, как он оказывается за спиной, и я чувствую жар его огромного тела. Стоит мне принести документы ему на подпись — он специально задерживает пальцы на моей руке, забирая папку. Его тёмные глаза постоянно скользят по моим изгибам, откровенно задерживаясь на декольте или обтянутых юбкой бёдрах. И каждый раз, когда это происходит, моё сердце пускается в бешеный галоп, а тело предательски ноет от желания, в котором я боюсь признаться даже самой себе. Соски твердеют от одного его взгляда. Между ног становится влажно, стоит ему просто пройти мимо.

Я же не дура. Я понимаю, что он просто наказывает меня за тот инцидент. Такому роскошному, статусному мужчине не может всерьёз нравиться пышка вроде меня. Рядом с ним должны быть модели с точёными скулами и ногами от ушей, а не девушка размера «плюс», которая заедает стресс шоколадными батончиками.

Пятница, девять часов вечера. Офис давно опустел, только гудят кондиционеры да мигают лампочки на серверах.

Я стоя в полутёмном архиве на восьмом этаже, отчаянно пытаясь достать с верхней полки папку с договорами за прошлый год, которые Батурин затребовал «ещё вчера».

Проблема в том, что стремянку куда-то утащили ремонтники, а моего роста метр шестьдесят три катастрофически не хватает. Я встаю на цыпочки, вытягиваюсь в струнку, пытаясь подцепить кончиками пальцев толстый корешок. При этом моя узкая юбка задирается до неприличия высоко, а ткань блузки натягивается на груди так, что, кажется, пуговицы сейчас с визгом отлетят в стену. Я чувствую, как прохладный воздух касается кожи над чулками.

— Да давай же, — пыхчу я, подпрыгивая.

Папка дёргается, кренится и внезапно летит прямо мне на голову. Я инстинктивно зажмуриваюсь, готовясь к удару, но его не следует.

Из-за моей спины выныривает огромная мужская рука в белой рубашке с закатанным рукавом и легко перехватывает тяжёлую папку в воздухе.

Я резко распахиваю глаза и ахаю.

Батурин. Он стоит прямо позади меня. Вплотную. Так близко, что я спиной чувствую твёрдость его груди и жар, исходящий от его тела. И кое-что ещё — тяжёлую, уже полутвёрдую выпуклость, которая упирается мне в поясницу.

— Нужно быть осторожнее, Смирнова, — его низкий, вибрирующий бас раздаётся над самым моим ухом. Дыхание шевелит волоски на моей шее. посылая по позвоночнику электрический разряд. — Иначе вас прибьёт отчётами за двадцать четвёртый год.

Я пытаюсь сделать шаг вперёд, чтобы разорвать контакт, но упираюсь грудью прямо в стеллаж. Батурин не отходит. Наоборот, он делает неуловимое движение, и теперь я оказываюсь буквально зажата между холодной металлической полкой и его горячим, железобетонным телом. Его член — твёрдый, тяжёлый — прижимается к моим ягодицам сквозь ткань брюк.

— Спасибо, Тимур Русланович, — мой голос хрипит. Я судорожно сглатываю. — Отдайте папку, я… я пойду работать.

— Куда вы торопитесь, Катя? — он впервые называет меня по имени, и от этого простого слова у меня подкашиваются ноги. Влагалище сжимается от сладкой судороги.

Свободной рукой Батурин медленно, пугающе уверенно ложится мне на талию. Его широкая ладонь обжигает сквозь тонкую ткань блузки. Я вздрагиваю, когда его пальцы сжимаются, притягивая меня спиной к его твёрдому животу.

— Т-тимур Русланович… что вы делаете? — выдыхаю я, чувствуя, как комната начинает идти кругом.

— Наслаждаюсь видом, — шепчет он, склоняясь к моей шее. Его нос зарывается в мои волосы. — Вы так старательно прыгали за этой папкой… Не мог оторвать глаз. Ваша юбка, Катя… она сводит меня с ума всю эту неделю.

Его рука скользит ниже, с талии на моё полное бедро. Он проводит раскрытой ладонью по крутому изгибу, откровенно, собственнически сминая податливую плоть. От его прикосновения меня бросает в жар. Никто и никогда не трогал меня так — с таким нескрываемым мужским голодом. Между ног уже мокро, трусики липнут к коже.

— Вы… вы издеваетесь, — шепчу я, откидывая голову ему на плечо, потому что стоять ровно больше нет сил. — Зачем вы это делаете? Я же… я не в вашем вкусе.

— Да? — Батурин тихо, хрипло смеётся. Его рука скользит по моему бедру вверх, забираясь под край задравшейся юбки. Горячие пальцы касаются обнажённой кожи над краем чулка, и я издаю тихий, сдавленный стон. — А кто вам сказал, какие у меня вкусы, девочка моя? Вы такая мягкая… такая сладкая. Меня тошнит от костлявых вешалок. Я всю неделю мечтаю только о том, чтобы зажать вас в каком-нибудь углу и проверить, насколько вы горячая.

Его губы касаются моей шеи. Горячий, влажный поцелуй, за которым следует лёгкий укус. Я растворяюсь в этих ощущениях, выгибаясь навстречу его руке, которая уже по-хозяйски поглаживает внутреннюю сторону моего бедра, подбираясь всё выше, к кружеву белья. Пальцы скользят по влажной ткани трусиков, и я всхлипываю от острого удовольствия.

Между нами больше нет субординации. Нет директора и подчинённой. Только первобытная, тёмная страсть, которая накрывает нас обоих в этом пыльном, полутёмном архиве.

Он разворачивает меня к себе. Тяжело дыша, Батурин впивается потемневшим, голодным взглядом в мои припухшие губы. Его огромная рука ложится на мой затылок, пальцы зарываются в волосы. Он наклоняется, чтобы забрать мой рот, стереть последние границы… Я чувствую, как его эрегированный член упирается мне в живот — твёрдый, горячий, огромный.

Свет на этаже внезапно вспыхивает с ослепительной яркостью. В конце коридора раздаётся звук рации и бодрый голос охранника:

— Восьмой этаж, проверка! Есть кто живой?

Мы отшатываемся друг от друга как ошпаренные. Я судорожно одёргиваю юбку, чувствуя, как грудь ходит ходуном от нехватки кислорода. Лицо горит адским пламенем, а внизу живота пульсирует невыносимая, болезненная пустота от прерванного контакта. Трусики мокрые насквозь.

Батурин несколько секунд стоит, закрыв глаза и сжав челюсти так, что на скулах играют желваки. Он делает глубокий, рваный вдох, пытаясь взять под контроль своё дыхание и кое-что ещё, что весьма недвусмысленно выпирает под тканью его дорогих брюк — тяжёлый, полностью эрегированный член.

— Мы здесь, Михалыч, — хрипло, но достаточно громко отзывается Тимур, не глядя на меня. — Работаем. Зайди попозже.

Он поворачивается ко мне. В его глазах до сих пор полыхает нерастраченный пожар, от которого у меня подкашиваются колени.

Батурин бросает злополучную папку мне на грудь.

— Идите домой, Смирнова. Пока я не закрыл эту дверь изнутри и не уволил этого охранника к чёртовой матери.

И, развернувшись на каблуках, он стремительно выходит из архива, оставляя меня дрожать в полумраке, прижимая к груди папку и с ужасом осознавая, что я по уши влипла.