Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 94

Я прикусываю губу. Уши наполняет шум набегающих и отступающих волн, и я считаю до десяти, прежде чем ровно ответить:

— Уверена, что в глубине души так и есть. Но пока он в основном тревожится. По-моему.

Дело в том, что Эйнар почти никогда не говорит о беременности иначе как о состоянии, угрожающем моему здоровью. Он слишком поглощён тревогами, чтобы заводить разговор об именах для детей или их воспитании.

— Ну конечно, он волнуется. Он тебя обожает. Никогда не думала, что доживу до дня, когда он будет в ком-то так души не чаять, как в тебе.

— Да. Надеюсь только, в них он будет души не чаять так же, — указываю я на живот.

— Ну конечно будет!

Несколько мгновений мы с Джулией молчим, наблюдая за напряжёнными приготовлениями. В нашем исходе участвуют около пятнадцати человек, и большинство суетятся, переносят багаж и сталкивают в море три лодки под выкрики команд, которые заглушает шум прибоя, ритмичный, словно сердцебиение.

Мой взгляд задерживается на Лоре на другом конце пляжа. Она теребит длинную косу, нервно переминаясь и прохаживаясь туда-сюда с видом человека, который очень хочет помочь, но не вполне понимает как. Она так и не оправилась до конца после смерти Финли. Далеко не один мужчина пытался за ней ухаживать, но она неизменно отвергала всех.

— Значит, вы возвращаетесь в Эдинбург вместе с Микки и Лорой? — рассеянно спрашиваю я Джулию при виде её подруги, хотя, разумеется, уже знаю ответ.

— Ну, Микки едет в Ливерпуль, если тот ещё существует. А так да, обратно на добрую старую родину.

— Здорово.

Затянувшееся молчание с каждой минутой становится всё неловче. Чтобы отвлечься, я прокручиваю в памяти все прощания за последние сутки. Слёзы, катившиеся по увядшим щекам Жан-Люка, объятия худых рук Джошуа и крепкое рукопожатие Амита. Когда эта пища для моего вечно деятельного ума иссякает, я переключаюсь на тех, с кем не смогла попрощаться, прежде всего на Монику. Я боялась, почти наверняка зная, что она выдаст своему любовнику наш скорый отъезд.

Когда суета на пляже постепенно стихает, Джулия подходит к Расселу. Он забирается в одну из лодок, опасно покачиваясь вместе с ней, и Джулия передаёт ему ребёнка, затем сама поднимается на борт.

Эйнар, в свою очередь, подходит ко мне с сияющей, взволнованной улыбкой, несомненно испытывая облегчение оттого, что мы наконец вырываемся из лап Сантини. Ветер отбрасывает волосы с его лица, превращая их в подобие львиной гривы.

— Моя королева, — добродушно говорит он, беря меня за руку и ведя к нашей лодке, — ваша карета подана.

45

ПЕРЕПУТЬЕ

Мы плывём на трёх лодках, Кевин управляет той, что возглавляет нашу маленькую флотилию. Море спокойно, его поверхность почти гладкая, если не считать легчайшей ряби. Я сижу ближе к корме и смотрю, как Корсика постепенно исчезает из виду, пока от неё не остаётся лишь смутная тень на горизонте.

Если наше короткое морское путешествие проходит довольно спокойно, то о прибытии на материк такого не скажешь. Мы высаживаемся неподалёку от того места, где раньше была Генуя.

— Боже мой, — выдыхаю, оглядывая картину разрушений за береговой полосой.

На месте разноцветных прибрежных домов, некогда стоявших здесь, лежат лишь серые обломки. Со времён бомбардировки прошли годы, но я готова поклясться, что до сих пор улавливаю в запахе строительной пыли следы сернистого запаха взрывчатки.

Чуть дальше до сих пор упрямо возвышаются скелеты прежних домов. Фасады осыпались, окна разбиты, целые стены снесены. Проржавевшие металлические стропила безвольно свисают по бокам, напоминая лохмотья прежней одежды на худых, закопчённых телах заражённых. Кое-где из изувеченных стен торчит почерневший вспененный утеплитель — отталкивающе и смутно непристойно, словно вывалившиеся из смертельной раны человеческие кишки.

Я едва замечаю руку Эйнара на своей раздавшейся талии, когда он помогает мне выбраться из лодки.

— Не знаю, почему я ожидала увидеть всё восстановленным, словно бомбардировок и не было, — недоверчиво произношу я.

— Взгляни на кладбище нашей цивилизации, — влажная дымка в глазах Эйнара выдаёт чувство, которое по одному лишь голосу не распознать. — Всё, что я представлял, меркнет по сравнению с этим… Интересно, стоило ли оно того. Несколько спасённых человеческих жизней, возможно, и не так уж много, в обмен на века культуры. Не лучше ли было сохранить памятники нашей ушедшей эпохи?

Дэйв краснеет и открывает рот, чтобы возразить, но тут мы все замираем, услышав далёкое рычание, усиленное странной акустикой этого безлюдного места. Кое-где обломки шевелятся, из-под них появляются тела и дёргано ковыляют к нам — так двигаются давно заражённые фурии, постепенно сдающие под натиском всевозможных инфекций и травм.

Я насчитываю десять, затем двадцать, тридцать. Значит, не так уж плохо. В конце концов, мы вооружены до зубов.

— Помните, нам не нужно привлекать новых. Поэтому не паникуйте и не используйте огнестрельное оружие или взрывчатку без необходимости, — напоминает Эйнар, готовя свой лук.

Когда каннибалы, подёргиваясь, подбираются ближе, мы все выпускаем стрелы. Промахиваюсь только я. Раздражённо ругаясь, я накладываю новую стрелу. Пытаясь поправить свою неидеальную стойку, я совсем теряю равновесие, спотыкаюсь и роняю стрелу на землю. Накладываю следующую, целюсь и стреляю — и снова мимо. Чувствую, как лицо заливает густой багрянец. К этому времени все фурии уже мертвы, кроме той, в которую я целюсь и которая неуклонно шаркает ко мне.

— Позволь мне, любимая, — наконец говорит Эйнар, затем шагает к иссохшей женской фигуре, хватает ту за волосы и без церемоний перерезает горло.

После этого он промывает оружие и руки антисептическим раствором, пока остальные собирают стрелы. Одна я бесполезно стою на месте, застыв в недовольстве.

— Ох, как же поменялись роли…

Подойдя ко мне на несколько шагов, Дэйв поддразнивает меня, но, заметив выражение моего лица, быстро меняет тон:

— Ох, Ренни, не переживай! На таком сроке это вполне ожидаемо. Очень скоро ты снова станешь прежней смертоносной собой…

Он подходит ещё ближе, и я вижу, как его лицо вытягивается от искренней тревоги.

— Ренни, ты плачешь? Ты поранилась?

Из-за огромного живота даже медвежьи объятия Дэйва уже далеко не так утешают, как прежде. Неизменным остаётся лишь взгляд с едва скрытым недовольством, который Эйнар бросает в нашу сторону, прежде чем отойти на несколько шагов, давая нам побыть наедине.

— Не поранилась. Просто… ненавижу это. Всё это. Быть беременной, — голос вырывается дрожащими вздохами, всхлипывания рвутся из горла. — Я-я так долго ни о чём другом не мечтала… н-но я ч-чувствую себя б-бесполезной, и мне всё время с-страшно! И я ч-чувствую себя виноватой, что я т-такая н-неблагодарная…

— Ренни, — говорит Дэйв с тяжёлым вздохом, — вот уж какая ты в последнюю очередь. Тебе не обязательно что-то любить, чтобы быть за это благодарной.

Неподалёку пролетает чайка, хлопая крыльями и издавая пронзительный крик, который разносится над усыпанной обломками равниной запустения.

— Я-я всё в-время жду, что ч-что-нибудь п-пойдёт не так! И-иногда я-я почти х-хочу, чтобы это уже с-случилось… — шепчу в высокий ворот свитера Дэйва, достаточно тихо, чтобы надеяться, что он меня не услышал.

Несмотря на многочисленные заверения Дэйва и руку Эйнара, утешающе обнимающую меня за плечи, мрачное чувство собственной несостоятельности не проходит даже тогда, когда примерно час спустя мы добираемся до генуэзской колонии. Это обнесённое стеной поселение, возникшее в уцелевших предместьях бывшего города. Со всех сторон его окружают высокие бетонные плиты, увенчанные мотками колючей проволоки. Бетон покрыт бурыми пятнами старой крови, которую так и не смыли зимние дожди.