Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 88

— Спасибо, дорогая, — он слегка привстаёт, чтобы поцеловать меня в щёку, прежде чем ответить на мой вопрос: — Нет. Определённо не получится.

Он отрезает большой кусок омлета и закрывает глаза с выражением чистейшего блаженства.

— Очень, очень вкусно, — хвалит он мои кулинарные способности.

— Свежие яйца, — отмахиваюсь я от комплимента. — Значит, если нам придётся уехать, нужно будет пересечь материк. А потом отплыть из Голландии или Дании?

— Нам придётся уехать, — тихо говорит Эйнар, откладывая нож и вилку, чтобы взять мои руки в свои.

Я совершенно теряю аппетит, понимая, что так он готовит меня к новым плохим новостям.

— Сантини хочет провести выборы до конца следующего года. И сегодня он уже позволил себе кое-какие… намёки. Дал понять, что я становлюсь ненужным, поскольку заражённых практически не осталось. Ещё он упомянул, что на днях видел рисованные плакаты с нами в каком-то северном городке.

Край стола возле моего места повреждён.

— Плакаты? — спрашиваю, высвобождая одну руку из ладони Эйнара и теребя расщепившееся дерево.

— Да. Нарисованные от руки. Он показал мне один. На нём были двое людей, отдалённо похожих на нас. Женщина с луком и мужчина с ножом и кувалдой. Надпись гласила: «Андерсены — спасители Корсики».

Я шиплю, резко втягивая воздух сквозь зубы, когда нечаянно загоняю тонкую занозу под ноготь. Подношу палец ко рту, чтобы остановить кровь, и наконец оставляю бедный стол в покое.

— Уверена, Сантини был очень счастлив, — замечаю я, занимаясь ранкой.

— О, чрезвычайно, — язвительно заверяет меня Эйнар, — как ты можешь себе представить.

— Как думаешь, он был счастлив… до желания нас убить?

Эйнар прожёвывает и сглатывает, прежде чем ответить:

— Пока нет, но уже близок к этому. Он даёт нам шанс убраться. Он меня знает, знает, что я наверняка припрятал где-нибудь лодку-другую.

— А как насчёт двадцати пяти лодок?

На лице Эйнара мелькает лёгкая лукавая улыбка, волосы золотистыми волнами падают ему на глаза.

— Не-а, не думаю, что об этом он знает, — сухо отвечает он.

— Когда мы уезжаем? — спрашиваю я, разрезая свою порцию.

Эйнар делает глоток кофе, затем отвечает:

— Сейчас это было бы самоубийством. Холода могут наступить в любой день, и тогда большинство орд снова двинется на юг, в Испанию и Италию, и рассредоточится по всему Средиземноморью. Сантини достаточно благоразумен, чтобы понимать: он не может ожидать, что я сунусь туда зимой. Не с тобой. Он даст мне время до весны. К тому моменту орды снова разойдутся. Если повезёт, мы проскользнём между ними через континент, а потом отплывём оттуда, куда сумеем добраться.

Я допиваю кофе и ставлю чашку на вычищенную до блеска тарелку.

— Всё ещё голодна, любимая? — спрашивает Эйнар со знакомым неистовым блеском в глазах.

— До еды — нет. Нам обязательно идти на ужин?

Он качает головой, и на лице расплывается предвкушающая улыбка.

— Нет. Уверен, они обойдутся без меня ещё один вечер. А я столько не выдержу, не добравшись до тебя, — он смотрит на меня с какой-то звериной жадностью, и я счастливо дрожу под его взглядом. — Если через пятнадцать минут не будешь готова, мне придётся перекинуть тебя через плечо и силой унести наверх, девочка моя.

— В этом не будет необходимости, — заверяю я его, — но и возражать я не стану.

42

ВЛАСТВУЙ НАДО МНОЙ

Мы поднимаемся всё выше и выше, и скорее любовь, чем похоть, словно горячий воздух, несёт нас вперёд по узкой тропе через леса горы Оро к нашему тайному скальному выступу. Там, укрытые от мира пахнущей смолой ольховой рощицей, мы бросаемся друг к другу, задыхаясь и от предвкушения, и от усталости.

— Боже, как же я не мог дождаться, — Эйнар поднимает меня и целует так, словно никогда не хочет останавливаться. — Какая пытка — провести без тебя даже одну ночь.

Но затем он резко отпускает меня и садится на ближайший валун, скрестив руки на широкой груди. Что-то меняется в его лице, воздух вокруг нас гудит от молчаливого взаимопонимания, и мне едва удаётся сдержать улыбку.

— А ты, куколка? Скучала по мне?

Я опускаюсь на колени, положив ладони на бёдра.

— Да, Сэр. Я не могла дождаться, когда вы наконец вернётесь и оттрахаете меня так, словно ваш хуй и моя пизда идут друг на друга войной.

— Хорошо сказано, — кивает Эйнар. Возможно, тепло исчезло с его губ, но не из глаз. — Но сегодня ты не была для меня хорошей девочкой, правда? Не заботилась о себе так, как я просил.

Не испытывая ни капли раскаяния, я изо всех сил стараюсь придать лицу хотя бы подобие покаянного выражения.

— Нет, Сэр. Не была.

— Нет, — тихо соглашается он. — А плохие девочки получают хозяйский хуй?

— Нет, Сэр.

— А что плохие девочки получают вместо этого?

Словно сами собой, мои глаза быстро устремляются к его лицу, чтобы помочь мне разгадать его намерения.

— Отпечатки ладоней? Сэр?

— Не могу придраться к твоим выводам, куколка, — в его хрипловатом голосе сквозит веселье. — Снимай одежду и ложись мне на колени, — велит он, похлопывая себя по колену, словно показывая, что меня ждёт.

Я делаю в точности то, что он приказывает, стараясь повиноваться, но не выказывать чрезмерного рвения. Нашу тщательно выстроенную игру в притворство так же легко разрушить, как замок из песка.

Округлая стена шелестящих деревьев вокруг нас похожа на ватный кокон, поглощающий звуки ударов его ладони о мою плоть — равномерные и резкие, словно хруст ломающейся ветки. Однако движения его руки намеренно медленны, и шума от них явно больше, чем боли. Скорее ласка, чем наказание.

— Разве ты не забываешь считать? — укоряет он меня.

Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на него. Его широкий торс возвышается позади меня в мягком свете заходящего солнца, правая рука поднята, мышцы угрожающе вздуваются от силы, готовой вырваться на свободу, если её не сдерживать. Но, несмотря на назидательно приподнятые брови, в складочках вокруг глаз угадывается улыбка. Под грозной внешностью таятся тепло и безопасность.

— Простите. Пятнадцать, — произношу я напряжённым голосом.

Когда его ладонь касается моей кожи в шестнадцатый раз, я не могу сдержать судорожного вздоха.

— Это что ещё такое, куколка? Нам там хорошо?

Прервавшись, он кладёт ладонь на округлость моего бедра, а затем обводит её изгиб пальцами, и по коже рассыпаются мурашки.

— Очень. Однажды вы заставите меня кончить от одного этого.

Он посмеивается.

— Звучит… как интересная задача. Давай как-нибудь попробуем, а? Но сейчас это должно быть наказанием. Тебе не положено получать столько удовольствия.

Несмотря на суровые нотки в его словах, прикосновение выражает лишь нежность.

— Ничего не могу с собой поделать, Сэр.

— Ничего не можешь с собой поделать? Что ж, тогда я помогу, и тебе это совсем не понравится. Начинай считать заново, с нуля.

На его лице расплывается мстительная улыбка, когда он поднимает руку выше прежнего, взгляд острый, словно осколки льда. Я шевелюсь, едва заметно отстраняясь, но его черты почти неуловимо смягчаются, взгляд становится внимательным, ясно давая понять: он распознал в моём слабом движении именно то, чем оно было, — вежливый отказ.

Сегодня мне не хочется сильной боли, — говорю я ему без единого слова, и на эту просьбу он, как всегда безошибочно понимая мои желания, отвечает: тогда я буду нежен.

И он нежен — до самого последнего, куда более резкого удара, единственного, от которого кожу обжигает, а я вздрагиваю от неожиданности.

— А-а-ай, — жалобно вскрикиваю, а затем, услышав его глубокий вдох, полный нарастающего нетерпения, поспешно добавляю: — Двадцать пять.