Возрождение Изабель (СИ), стр. 17

Грета почувствовала, как внутри поднимается глухая ярость.

Ещё минуту назад ей казалось, что она полностью контролирует разговор. Она привыкла действовать осторожно: никогда не оставлять очевидных доказательств, прикрываться заботой о хозяйстве и выставлять себя незаменимой женщиной, которая несёт на своих плечах все тяготы поместья. Если требовалось исполнить чьё-то распоряжение, она умела найти способ выполнить его так, чтобы формально не нарушить приказ, но при этом сделать жизнь Изабель как можно тяжелее.

Однако теперь эта отработанная за долгие годы тактика впервые дала сбой.

Грета не ожидала, что девушка, которая прежде едва могла защитить себя, сумеет так ловко загнать её в угол, не повысив голоса и не произнеся ни одного откровенно грубого слова. Изабель не обвинила её в неуважении, не потребовала объяснений и даже не попыталась поставить на место. Она лишь предложила помощь — настолько любезно, что Грета сама оказалась вынуждена отказаться от собственной уловки.

И если бы кто-нибудь спросил, в чём именно заключалась её вина, она не смогла бы назвать ни одного убедительного довода против госпожи.

Грета медленно подняла глаза на Изабель.

Девушка стояла перед ней спокойно, с той же лёгкой улыбкой, будто ничего особенного не произошло. Её мысли оставались непроницаемыми, и Грета вдруг почувствовала нечто, чего не испытывала уже много лет, — настоящий страх.

Это было нелепо. Перед ней находилась всего лишь десятилетняя девочка, слабая здоровьем, лишённая родительской защиты и вынужденная жить вдали от столицы. Что она могла сделать женщине, которая давно научилась управлять этим поместьем и знала все его тайны?

И всё же страх не исчезал.

Грета не понимала, что именно изменилось в Изабель, но чувствовала: прежней безответной девочки больше нет. Возможно, внешне она оставалась такой же юной и хрупкой, однако за её спокойствием теперь скрывалось нечто, чего Грета не могла ни предугадать, ни контролировать.

Впервые за долгое время женщина осознала, что перед ней может оказаться противница, которую нельзя безнаказанно недооценивать.

А Изабель, всё так же спокойно улыбаясь, не спешила раскрывать свои намерения. Ей не требовалось кричать, угрожать или доказывать собственную силу. Она слишком хорошо знала: порой достаточно одного правильно выбранного слова, чтобы человек, привыкший унижать других, впервые почувствовал себя беспомощным.

И Грета только что получила первый урок.

Глава 15. Письма надежды

Франсуаза стояла рядом с матерью, не сводя глаз с Изабель. Она не могла понять, что именно изменилось в девушке, но прежняя неприязнь теперь смешивалась с жгучей завистью. Ещё недавно Изабель казалась ей слабой, болезненной и совершенно беззащитной, человеком, которого можно унижать без опаски и чьё мнение не заслуживает внимания. Теперь же, несмотря на скромную одежду и отсутствие дорогих украшений, она выглядела удивительно живой и прекрасной, словно красота, прежде скрытая под пеплом уныния, наконец обрела возможность проявиться.

Франсуаза привыкла считать себя самой нарядной и привлекательной девушкой в поместье, поэтому перемена в Изабель задевала её самолюбие сильнее, чем она готова была признать. Не успев как следует обдумать свои слова, она с вызывающей улыбкой произнесла:

— Госпожа, раз вы уже настолько поправились, что можете свободно гулять по окрестностям, полагаю, завтра вы вполне сможете вернуться к шитью и вышивке носовых платков. До конца месяца ещё есть время, так что постарайтесь закончить всё в срок.

Слова прозвучали почти заботливо, однако за этой показной любезностью скрывалось плохо замаскированное злорадство.

Когда Изабель впервые отправили в деревенское поместье, Грета объяснила ей, что жизнь за городом значительно труднее столичной, а потому хозяйской дочери придётся привыкнуть самостоятельно заботиться о многих своих нуждах. Разумеется, Изабель не заставляли рубить дрова или работать в поле, но это вовсе не означало, что её жизнь была лёгкой. Беатрис и Лиану постоянно нагружали тяжёлой работой, словно они были не служанками, а бесправными рабынями. Их руки, ещё совсем недавно нежные и гладкие, быстро покрылись мозолями, а усталость стала привычной частью каждого дня.

Сама Изабель тоже не была избавлена от унизительных обязанностей. Каждый месяц она должна была вышивать двадцать носовых платков, словно собственным трудом обязана была оплачивать право жить в поместье. Для человека, не привыкшего к подобной работе, двадцать платков были немалым испытанием, особенно когда каждый требовал сложного узора и множества мелких стежков. Беатрис и Лиана помогали госпоже, но даже втроём они едва успевали выполнить установленную норму. Долгие часы, проведённые над тонкой тканью, утомляли глаза, пальцы немели от напряжения, а под Рождество требования становились ещё жестче: вместо двадцати платков Изабель должна была сдать тридцать.

Франсуаза прекрасно знала, насколько тяжело выполнить такую работу, и именно поэтому намеренно напомнила о сроках. Ей хотелось увидеть, как Изабель растеряется, начнёт оправдываться или хотя бы покажет недовольство, которое можно будет использовать против неё.

Но девушка лишь слабо улыбнулась.

— Конечно. Я не забуду.

Франсуаза ожидала чего угодно, только не такого спокойного согласия. Она уже приготовилась насладиться чужим смущением, однако вежливый ответ лишил её возможности продолжить насмешку. Девочка с досадой стиснула зубы и добавила:

— Только не забывайте о сроке. Если не закончите вовремя, неприятностей не избежать.

Изабель посмотрела на неё, затем перевела взгляд на Грету.

— Тётушка Грета, неужели именно ради вышивки платков вы сегодня пришли меня навестить?

Вопрос прозвучал настолько невинно, что Грета на мгновение растерялась. Она явно не ожидала, что Изабель заговорит о деле так прямо, и поспешила прикрыть замешательство натянутым смешком.

— Ах, что вы, госпожа! У этой старой служанки и впрямь совсем плохая память. Раз уж из поместья скоро будут отправлять провизию в усадьбу, я подумала, что вам, возможно, захочется написать письмо господину и госпоже.

Письма…

Пальцы Изабель едва заметно дрогнули.

Она почти забыла об этой ежегодной привычке — о письмах, которые каждый год отправляла отцу и брату, продолжая надеяться, что однажды они вспомнят о ней и заберут домой. В каждом послании повторялись одни и те же слова: она скучала, просила разрешения вернуться и обещала быть послушной, если ей только позволят снова оказаться рядом с семьёй.

Год за годом она писала эти письма с почти отчаянной надеждой, вкладывая в каждую строчку частичку своего сердца. Затем складывала листы, запечатывала конверты и передавала их тем, кто должен был доставить послания адресатам. Ей казалось, что если она будет достаточно терпеливой, если продолжит просить и ждать, то однажды отец смягчится, а брат вспомнит о ней.

Но ответы так и не приходили.

Её письма исчезали в неизвестности, словно камни, брошенные в глубокую воду: поверхность на мгновение покрывалась кругами, а затем вновь становилась гладкой и безмолвной. Ни единого слова утешения, ни короткой весточки, ни обещания, что однажды всё изменится.

Единственным известием, которое в конце концов достигло Изабель, стала скорбная весть о гибели её брата Жака на поле боя.

После этого в её жизни словно погас последний огонёк. Она больше не могла надеяться, что брат вернётся и поможет ей выбраться из одиночества, а отец по-прежнему оставался далёким и холодным человеком, чьё внимание невозможно было заслужить ни послушанием, ни мольбами.

В прежней жизни Изабель понадобились годы, чтобы понять простую и жестокую истину: не всякое ожидание заканчивается встречей, не каждая любовь возвращается взаимностью, а иногда человек тратит лучшие годы на надежду, которую другой даже не собирается оправдывать.

Теперь, когда ей довелось начать всё заново, она больше не собиралась отдавать своё сердце на растерзание чужому равнодушию.