Катакомбы Парижа, стр. 47
Париж разбомбили. Наверху только и есть, что кислотные дожди и радиация.
Иначе и быть не может.
А если все-таки может?
Катю так и подмывало пойти прямо сейчас и разбудить отца. Он, несомненно, объяснит ей, почему отсутствуют страницы с датой издания. Ведь у него всегда находятся ответы на все вопросы. Однако она так и не пошла и не разбудила его. Потому что ее никак не оставляло то самое ощущение — ощущение липкое и муторное, совершенно не нравившееся ей. И у девушки ушло много времени, прежде чем ей на ум пришло его название: предательство.
Катя принялась рассматривать плакат на стене, который папа подарил ей несколько лет назад. На нем был изображен Париж в руинах — все здания разрушены и покрыты снегом, а Эйфелева башня сломана пополам. В верхней части плаката стояла надпись: «Послезавтра». По словам отца, так люди стали называть день бомбардировки Соединенными Штатами Парижа. Вот только девушка никогда не понимала — почему? Разве «послезавтра» не означает, что это произойдет в будущем? Тем не менее она никогда не спрашивала его об этом — так же как и о том, почему у плаката оторвана нижняя часть.
Катя стояла перед дверью жилища отца и прислушивалась. Звуков возни изнутри не доносилось, однако это вовсе не означало, что он спит. Возможно, сидит себе за столом и читает. Тем не менее она обязана была попытаться. Ее изводило гадкое чувство внутренних сомнений, и ей во что бы то ни стало необходимо было выяснить, кому и чему верить. Она должна выяснить правду.
Девушка толкнула дверь и только тогда и смогла выдохнуть: кабинет оказался пуст. Помещение тускло освещалось несколькими свечами, так что она отставила свою в сторонку. Из-за покрывавших стены костей комнату она не любила. Папа сказал, что это дело рук дедушки. Катя его совершенно не помнила, но втайне всегда ненавидела. Опять же, по словам отца, вскоре после ее рождения дед попытался вывести семью на поверхность без костюмов. Естественно, все почувствовали себя плохо и поспешили вернуться, однако вред уже был причинен. Они посходили с ума, и у них отвалились носы и губы. Не пострадал лишь папа, поскольку ему достало сообразительности остаться в катакомбах. А поскольку она была еще маленькой, ему удалось обратить ее безумие вспять и вырастить ее как обычную девочку.
«Он все делал ради меня, — думала Катя, сдерживая слезы. — Он ни за что не стал бы мне врать. Не надо было мне приходить сюда».
И все же она крадучись двинулась вперед. Книги здесь валялись практически повсюду. Читать их ей не дозволялось, поскольку они были «только для взрослых». Одни выглядели очень старыми, другие гораздо новее. Девушка выбрала поновее, со страшной обложкой. Книга была очень толстой и называлась «Противостояние». На четвертой странице значилось: «Первое массовое издание „Энкор Букс“, июнь 2011». И ниже: «Все права принадлежат Стивену Кингу, 1978, 1990». На странице фигурировали и другие даты, но их Катя уже не видела. Текст был очень мелким, а у нее голова шла кругом.
Книга выпала у нее из рук и с громким стуком ударилась о пол. Звук сразу же вывел девушку из ступора. Она испуганно посмотрела в сторону смежной спальни. Отец не появился, и она развернулась, чтобы уйти, но тут взгляд ее упал на выглядывающий из-за стола оранжевый рюкзак. Прежде его Катя ни разу не видела — такой яркий и новый она бы точно запомнила — и потому решила, что это вещь Уилла или одного из его друзей. И еще она не сомневалась, что должна посмотреть, что в нем лежит.
Она осторожно двинулась к столу, стараясь ступать как можно тише и ничего не задеть. Каменный пол холодил босые ноги.
Катя обошла стол и обнаружила четыре рюкзака, все разных цветов. Опустившись на колени перед оранжевым, она расстегнула основное отделение. От оглушительного звука молнии она вся так и сжалась, однако поделать уже ничего не могла. Сверху в рюкзаке лежала красная толстовка, а под ней черная банка. Катя перевернула ее и прочла название на этикетке: «Бьер дю Демон». Такое пиво раньше ей не встречалось, но несколько других сортов она все же видела. Папа довольно часто его пил, однако, как и книги в этой комнате, оно предназначалось «только для взрослых». Кроме толстовки и свитера в отделении оказался лишь скомканный клочок бумаги. Развернув его, девушка разобрала на нем какой-то список. Некоторые слова были ей знакомы — хлеб, овсянка, молоко, — зато другие она видела впервые. «Швеппс»? «Нивея»? А что значат все эти циферки справа?
Девушка сунула бумажку в трико и расстегнула отделение поменьше. Глазам ее предстал синий бумажник, в каких люди раньше хранили деньги. Она открыла его и так и ахнула: внутри лежало несколько банкнот. Настоящих денег она никогда не видела и сейчас с любопытством потянула одну купюру…
— Катя, что ты делаешь?
У нее так и перехватило дыхание. Она быстро сунула бумажник обратно и застегнула молнию, но отец уже подскочил к столу и навис над ней.
— Что, черт побери, ты тут делаешь? — взревел он.
Катя отшатнулась. Он ни разу не бил ее, в то время как дядьев и теток порой поколачивал, но сейчас она не сомневалась, что на этот раз влетит и ей.
— Я не могла заснуть! — выпалила она.
— Ты же знаешь, что тебе сюда в мое отсутствие нельзя!
— Знаю! Прости! Мне стало страшно!
Сквозь пелену слез девушка разглядела, что отцовское лицо разом смягчилось.
— Чего же ты боишься?
— Этих гостей! Мне приснилось, что они на нас напали. И я не могла заснуть. Вот я и пришла сюда, и увидела эти рюкзаки.
— Ты их все открывала?
— Только этот.
Отец поднял оранжевый рюкзак и достал из него пиво.
— И больше ничего?
— Еще это. — Катя протянула ему красный свитер.
— Остальные смотрела?
— Нет, честное слово!
Он бросил рюкзак в сторону и протянул дочери руку. Та взяла ее, и Золан помог ей подняться и чмокнул в щеку.
— Прости, что накричал на тебя, мышонок, — вздохнул он. — Но ты же сама понимаешь, что нельзя было сюда входить, раз меня здесь нет. Все эти правила существуют не просто так. Без них не было бы порядка, а без порядка настанет хаос.
— Прости, папа. Я больше никогда не буду так делать.
— А гостей бояться нечего. Они прикованы в Темнице. И никуда не смогут пойти, пока я этого не захочу.
Кате захотелось спросить, куда подевалась женщина, потому что в Темнице были только Уилл и другой мужчина, однако так она бы выдала, что навещала узников. Поэтому девушка поинтересовалась:
— А что с ними будет?
— Когда я поговорю с ними и буду уверен, что они не несут угрозы нашему дому, я верну их зуда, откуда они пришли. Как я поступал и с другими гостями.
Скажи это отец Кате несколько часов назад, она бы всецело поверила ему. Ей и сейчас очень хотелось поверить, вот только уже не получалось.
Она уже ни в чем не верила ему.
— Что ж, — проговорил мужчина, прикрывая кулаком зевок, — до кукареканья Колина еще остается время. Если хочешь, можешь лечь со мной.
— Нет, мне уже лучше. Я вернусь к себе.
С этим девушка двинулась к двери.
— Катя?
Она замерла.
— Да?
— Я люблю тебя. И никому не позволю причинить тебе вред.
— Я знаю, папа, — отозвалась Катя, отчаянно борясь с подступающими слезами. — Я знаю.
Глава 53
Даниэль
В «комнате» Даниэль только и оказались, что гамак, пластиковый столик для детей возраста лет четырех, свечка на керамической тарелке да книжечка картонных спичек. Когда Золан проводил ее сюда, она выждала пару минут, чтобы старик гарантированно удалился, и осторожно выглянула за дверь. Коридор освещался факелами, установленными в настенных держателях, и метрах в двадцати справа (слева проход резко обрывался тупиком) девушка увидела двух зомбаков. Один просто стоял, прислонившись к стене и постукивая боевой костью себе по лбу. Другой расхаживал туда-сюда, при каждом развороте ритуально прикасаясь к стене указательным пальцем руки или большим ноги.