Катакомбы Парижа, стр. 37

Я попробовал сесть. Руки, как оказалось, были скованы за спиной, и я тут же завалился набок. Резкое движение отозвалось вспышкой чудовищной боли в левой части головы, где меня огрели костью. Чередующимися огненными и ледяными приливами застучало в висках. Судорожно глотнув воздух, я зажмурился и уткнулся раскрытым ртом прямо в холодный грязный пол. Постанывая в ожидании, когда же утихнет лютая боль, я впервые с пробуждения ощутил протестующий мочевой пузырь. Он готов был вот-вот взорваться.

Тогда я рывком встал на колени, а затем, с трудом удерживая равновесие, поднялся на ноги. Меня качнуло, однако я не упал.

Мочевой пузырь.

Сдерживаться я больше не мог, и по бедрам и икрам хлынула горячая моча. В первую секунду облегчение достигло едва ли не степени оргазма. Я ссал на себя, должно быть, целую минуту.

— Фу! — крякнул я по окончании процесса — отчасти из отвращения, но по большей части все-таки из-за боли, отдававшейся в голове топотом стада слонов.

Я двинулся вперед, из-за темноты совершенно не разбирая, куда иду. Мне лишь хотелось выбраться из зловонной лужи под ногами.

Шаг, второй — и затем раздалось металлическое бряцанье, и в запястья мне впились кандалы.

Меня не только заковали, но еще и, словно собаку, посадили на цепь.

Немедленно дал знать о себе первобытный страх неволи, и я бессильно подергал руками. Кандалы врезались еще сильнее.

— Б…дь, — выдавил я.

Я огляделся по сторонам.

Чернота.

Я поморгал.

Чернота.

— Б…дь, — снова изрек я.

Но где же Даниэль? Где Роб? Паскаль? Неужто я один? Или же мои товарищи где-то здесь рядом?

— Даниэль?

Ответа нет.

— Роб?

Ответа нет.

— Бля…

Я подавил нарастающий внутри парализующий ужас и попытался здраво обдумать происходящее. Закрыл глаза, чтобы сосредоточиться — единственно из привычки, поскольку это ничего не изменило, мрак остался точно таким же, — и представил напавшее на меня существо. Поблескивающая в луче света белая кожа. Две свинячьи дырки вместо носа. Обнаженные в постоянном оскале зубы и десны на месте привычного рта.

Был ли этот… этот выродок настоящим? Или же кто-то попросту нацепил маску? Нарисованный Дьявол? Мои мысли неизменно возвращались к этому типу, однако не без причины. Он же позер — психически больной позер со склонностью к театральщине, которому доставляет кайф запугивать катафилов. Так что не таким уж и преувеличением было бы допустить, что он сменил эсэсовскую форму на маску для Хэллоуина, по очереди вырубил нас и посадил на цепь.

Возможно, и так. Вот только видел я отнюдь не маску.

В этом я практически не сомневался. Пускай рожа эта и стояла у меня перед глазами лишь какое-то мгновение, мгновение это выдалось напряженным, и рассудок мой был кристально ясным, восприятие острым как никогда.

И еще эта тошнотворная вонь. Столь отвратительный запах встречался мне в жизни лишь раз, когда я еще пацаном обнаружил позади гаража, пользовались которым в семье нечасто, нашего кота, который пришел туда умирать. Труп животного уже почти наполовину сожрали копошащиеся белые опарыши. Ладно, еще можно было допустить, что Нарисованный Дьявол сменил маскарадный костюм, но что он еще и запах изменил — это уж вовсе отдавало абсурдом.

Отсюда напрашивался вывод, что нападавший и вправду был страшно изуродован. Но кто его так обезобразил и за что? Что ему надо от нас? И как ему удалось ко мне подкрасться? Не мог же он видеть меня и Даниэль в кромешной темноте.

Более того, это был не «он», но «они». По меньшей мере двое — один позади нас, в «кошачьем лазе», а другой впереди…

И вдруг где-то поблизости раздался всхлип.

Глава 39

Даниэль

Девушка поняла, что кто-то — или что-то — разделяет с ней эту непроглядную тьму. Метрах в трех от нее — или в шести, точно определить не представлялось возможным — послышалась возня. Затем раздался стон.

Уилл.

Однако она не стала его окликать. Все тело у нее ныло от боли, горло саднило. Да и что толку от разговоров. Он такой же узник, как и она. Как Роб или Паскаль, если они тоже находятся где-то здесь. Никого-то из них он освободить не сможет. И вообще ничего поделать не сможет.

Да и никто из них не сможет.

Затем Даниэль расслышала журчание и догадалась, что Уилл мочится. Пока она какой-либо потребности облегчиться не испытывала, но знала, что когда до этого дойдет, ей только и останется, что сходить под себя. И потом придется сидеть и спать в собственных испражнениях, без света, пищи и воды.

На глаза девушки навернулись слезы. Нижняя губа задрожала, и она с силой, чуть ли не до крови, закусила ее.

Уилл меж тем снова зашевелился. Интересно, подумала Даниэль, что за мысли у него сейчас в голове. Успел ли он заметить ту тварь, что напала на него? Даже если и не заметил, должен помнить, что нечто набросилось на него в «кошачьем лазе» и что оно утащило Роба. Что оно охотилось за ними, как за добычей.

Почему же тогда он не кричит, как это делала она, когда к ней вернулось сознание? Почему не заходится в отчаянии и ужасе от несправедливости своего заточения, почему не орет до тех пор, пока вконец не сорвет голос и уже не сможет больше кричать?

Уилл позвал ее. Хрипло, но настойчиво.

Даниэль открыла было рот, но тут же закрыла.

Ее переполняли усталость, боль, опустошенность.

Девушка впала в полузабытье. В теле возникло ощущение легкости, ее словно бы закружило и потихоньку начало обволакивать забвением. И вдруг мозг пронзила единственная мысль: Дэв. Дэв знает о видеокамере, заблудившейся женщине и экспедиции! И когда Роб не вернется сегодня домой и она не сможет связаться с ней и Паскалем, она поймет, что с ними что-то случилось. И сообщит в полицию!

И полиция… да ничего полиция не сделает.

Надежда разом угасла.

Как совсем недавно она объясняла Уиллу, известно, что в обязанности полиции не входит отыскивать заблудившихся в подземелье катафилов. Ее работа — выписывать штрафы и выполнять норму. Ну да, копы нагрянут на Пляж, в зал Зэд и прочие популярные места, потрясут подвернувшихся под руку катафилов. И на этом все. Широкомасштабных поисков организовывать никто не будет.

«Если бы они только знали правду! — подумала Даниэль. — Правду? И какую же? Кто эти твари, что напали на нас и притащили сюда? Зомби?»

Звучало, конечно же, абсурдно, прямо как сюжет дешевого ужастика, но у существа, что видела Даниэль, отсутствовали нос и губы, словно бы попросту отмерли на морде за ненадобностью. А когда чудовище вырубило Уилла, оно погналось за ней, схватило и прижало к стенке. Стало трогать лапищами ей лицо, обнюхивать ее, облизывать, словно одержимое каким-то желанием — вот только не сексуальной природы. Мерзкое существо не интересовалось ее телом — в том смысле, что оно явно не хотело отыметь ее прямо на месте. Нет, им двигало нечто более примитивное, чем секс, — голод. Как если бы ему хотелось разорвать ее на части и отведать те или иные лакомые кусочки ее плоти.

Но тварь не сделала этого. Сдержалась. Обуздала свой порыв — что свидетельствовало о контроле. Неужто зомби способны на самоконтроль? Вместо того чтобы растерзать Даниэль, тварь швырнула ее на пол и вырубила.

Но почему?

Морские черепахи.

Причем тут морские черепахи?

Гигантские морские черепахи. Способные выживать без пищи и воды на протяжении месяцев. Когда-то ими забивали трюмы кораблей, отправляющихся в дальнее плавание.

Источник свежей пищи.

Даниэль открыла рот, чтобы вновь зайтись истерическими воплями, однако ей только и удалось выдавить, что жалкий всхлип.

Глава 40

— Даниэль? — хрипло прошептал я. — Даниэль? Это я, Уилл.

Снова душераздирающий всхлип, затем еще один. Словно бы их выдавливала у нее из груди безжалостная рука.

— Даниэль? Ты цела? — Я двинулся в ее сторону, но через несколько шагов цепь снова натянулась. Я сдавленно охнул. Голова опять взорвалась вспышкой боли. — Даниэль?