Катакомбы Парижа, стр. 16

Даниэль и Паскаль достали из своих рюкзаков чайные свечи и расставили их по пещере. Потом сняли каски и отключили фонари на них — как я догадался, для экономии батареек, — после чего велели мне и Робу сделать то же самое.

Когда все расселись на известняковых скамьях, я с подозрением принялся изучать врученную канадцем банку. На этикетке значилось: «Бьер дю Демон» [40].

— Самое крепкое светлое пиво в мире, братан, — сообщил Роб.

В его словах я нисколько не усомнился: банка похвалялась двенадцатипроцентным содержанием спирта.

— И часто ты его пьешь? — полюбопытствовал я.

— Да ни разу не пробовал. Просто подумал, сегодня ночью будет самое то. Да и все равно в моем супермаркете другого баночного не было.

Я открыл банку, сдул пену и понюхал. Пахло сивушным маслом и горькими дрожжами. Приторный вкус оказался ничуть не лучше запаха, а потом глотку и вовсе обожгло подобно дешевой водке.

Роб скривился от отвращения — полагаю, моя гримаса была не лучше, — однако констатировал:

— Не такое уж и дерьмо. — И в подтверждение своих слов сделал еще один глоток.

Я облизнул губы. Послевкусие от напитка тоже было из разряда нежеланных даров, упорно продолжающих о себе напоминать. И мне даже показалось, что я различаю легкий рыбный привкус, причем отнюдь не нежный, как, например, у сашими [41].

И все-таки я счел демоническое пойло вполне сносным и отказываться от него не стал. Мне хотелось забыть ту чертову роспись, забыть Бриджит — Бриджит, которая уже замужем и беременная. И потому как следует глотнул из банки.

— Тебе нравится? — удивилась Даниэль.

— Пробовал и похуже.

— Да оно же для бомжей!

— Ну так я сейчас наверняка и выгляжу как бомж, по уши уделавшись той жижей, — стоически отозвался я. — Кстати, откуда тут взялся песок?

— Из океана, — ответила девушка. — Миллионы лет назад на месте Парижа плескалось тропическое море. И хочу заметить, — добавила она, — что это место в катакомбах — излюбленное для проведения вечеринок. Если нагрянуть сюда в пятницу или субботу, почти наверняка можно застать кучу катафилов. Все пьют и курят. Можно классно оторваться. Уилл, а ты куришь?

— Травку-то?

Даниэль кивнула.

— Сам не покупаю, но если у кого-то есть… — я пожал плечами.

— Хорошо. Попозже раскумарю тебя.

Хоть перспектива накуриться в подземелье и представлялась мне крайне сомнительной, я промолчал.

— А тёлки бывают на этих вечеринках? — осведомился Роб. — Или здесь только пацаны тусят?

Девушка нахмурилась:

— Ростбиф, ты женат на моей сестре. Тебя не должно заботить, бывают здесь «тёлки» или нет.

— А я для Ловкаля спрашиваю.

— Уж не беспокойся, по этой части Паскаль справится и без твоей помощи.

Парни принялись обмениваться шуточками на французском.

— И многих ты знаешь катафилов, которые здесь бывают? — поинтересовался я у Даниэль.

— Некоторых знаю. Но постоянно появляются новые.

— А если на такую вечеринку припрутся мудилы вроде тех дайверов?

Она пожала плечами.

— Да обычно все настроены мирно. Кого действительно стоит опасаться, так это торчков и толкачей. Но эти-то не часто попадаются. Нормальных всегда больше, чем всякого мудачья. Так что держись своих, и все будет пучком. Один никуда не ходи. Это второе правило катакомб.

— Какое же первое?

— Бери запасные батарейки.

— Не-не-не, — тут же замотал головой Паскаль. — Первое правило — выбраться отсюда. Второе — вернуться. Третье — делать, что нравится.

— Знаете, что было бы круто? — подключился и канадец. — Шест для стриптиза, прямо вот здесь, в центре зала! — Он слез со скамьи и растянулся на песке, одной рукой подперев голову, а в другой держа пиво. Ему определенно только и недоставало, что парочки слуг с опахалом и гроздью винограда.

— На одной из вечеринок, — припомнила Даниэль, — одна девушка исполняла танец на коленях для всех желающих. Не знаю, была ли она стриптизершей, но с такими манерами — скорее всего.

— А что здесь было самое странное, из того что ты видела?

— Ой, да навалом всякого! — Девушка задумалась. — Как-то здесь водилась компания девушек, их называли «кататёлки». Расхаживали в одних бикини.

Тут Паскаль что-то сказал. Даниэль ответила, покачав головой. Парень, однако, настаивал. Наконец, она пожала плечами и повернулась ко мне.

— Паскаль хочет, чтобы я рассказала тебе одну из наших историй. Я могу, но должна предупредить тебя, что она очень страшная. Может, ты и слушать не захочешь.

Я отставил банку, достал из рюкзака пачку «Мальборо» и закурил.

— Ну так рассказывай, — бросил я, выпуская в сторону дым.

— Ладно… Только потом не говори, что я тебя не предупреждала. — Даниэль прочистила горло. — В общем, это произошло через несколько недель после нашего студенческого посвящения в катакомбах. Нам захотелось снова погулять по туннелям, на этот раз самостоятельно, но тогда мы еще ничего не знали, карт у нас не было, так что мы нашли проводника по интернету. Звали его Анри, он запросил двести евро. — Она уточнила сумму у Паскаля, и тот кивнул. — Когда мы встретились, с ним была еще одна пара, парень и девушка нашего возраста, Этьен и Мари. Хорошие ребята. Итого собралось пять человек. Мы ходили по катакомбам часов, наверное, десять. А потом внезапно, прямо сумасшествие какое-то, все наши фонари погасли.

— Что, одновременно? — усомнился Роб.

— Именно, Ростбиф. Мы не знаем почему, но так случилось. И ни у кого из нас не оказалось ни спичек, ни зажигалки. Вы не знаете, что значит оказаться в подземелье без света. Ощущение просто неописуемое. Погодите, вы должны испытать его. Паскаль, затуши свечки!

Я напрягся, затем мысленно укорил себя. Темноты бояться нечего. Если по какой-то причине не удастся снова зажечь свечки, наши фонари лежат рядышком.

Затянувшись в последний раз, я затушил сигарету, в то время как француз обходил пещеру и одну за другой задувал свечки. Уж не знаю, чего я ожидал, но когда погас последний огонек, нас объяла тьма, окунаться в которую мне отродясь не доводилось. И это была даже не темнота, но чернота. Абсолютная чернота. Я поморгал, однако разницы не заметил никакой. Нечто подобное, наверно, испытываешь в камере сенсорной депривации. Я ничего не видел, ничего не слышал и ничего не обонял, кроме разве что всепроникающего запаха сырости. Время словно закупорили в бутылку.

Значит, как рассказала Даниэль, в ее компании внезапно отказали все фонарики? И она погрузилась в такое вот ничто, даже не зная, что сможет выбраться из него по первому же своему желанию? Наверняка Даниэль пережила психологический кошмар. Понятное дело, в конце концов она спаслась — ну а если бы нет? Я попытался вообразить, каково это, брести в одиночестве в абсолютной темноте. Ведешь рукой по стене, чтобы хоть как-то ориентироваться. В глотке пересохло от обезвоживания, легкие и гортань горят от затхлого воздуха и безостановочных криков о помощи. Ноги покрываются волдырями и постепенно отнимаются от изнурения. Вокруг сплошь туннели да туннели, ad infinitum [42]. И в какой-то момент приходит понимание, что живым отсюда не выберешься. И что тогда? Уступить отчаянию и безвольно опуститься на жесткий, холодный пол подземелья? Или же не сдаваться, наивно надеясь на спасение, воодушевляясь лишь волей к жизни? А попутчики — проникнешься ли в итоге к ним враждой? Станешь ли набрасываться на одного за другим — из чувства первобытного голода или же в безумии? Или безумие наступит лишь позже, когда от тебя останутся лишь кожа да кости? Когда крысы уже осмелеют настолько, что примутся грызть тебя заживо. Когда уже начнешь отсчитывать часы и минуты до наступления смерти.

— Потрясно, правда? — тихо произнесла Даниэль, однако я все равно вздрогнул от внезапно раздавшегося звука ее голоса.