Катакомбы Парижа, стр. 15

— Да расслабься ты, Дэнни, — старался успокоить ее Роб. Он отошел от девушки на безопасное расстояние и принялся выливать воду из сапог. — Шуток, что ли, не понимаешь?

— Думай иногда своей башкой хоть немного! А если бы мы упали и раскроили себе черепа?

— Я тебя умоляю!

— Это могло случиться!

— Ага, а еще можно нечаянно закрыться в сауне и свариться заживо. Или попасть под газонокосилку и превратиться в фарш. Или проходить мимо стройки и…

— Да заткнись же!

— Если ты вправду так думаешь…

— Слушай, Ростбиф! Закрой пасть, а? Слышать больше не хочу твой треп!

— Мой треп?

Девушка к этому времени уже и вовсе побагровела.

— Allons-y [33], — тихонько произнес Паскаль, сграбастал Роба за плечи и потащил дальше в туннель.

— Однажды я просто убью его! — изрекла Даниэль, глядя им вслед.

— Вполне неплохой парень, — попытался я заступиться за канадца.

— Да он полное ничтожество!

— И вроде как даже занятный. — Однако под испепеляющим взором девушки я тут же вскинул руки: — Я же сказал «вроде как»!

— Потому что ты знаешь его от силы пару часов. Только представь, он женат на моей сестре! И я вынуждена постоянно с ним общаться!

— Да, я слышал.

— Это он тебе рассказал?

— Между делом.

— Я убью его! — качая головой, повторила Даниэль угрозу, затем закинула на спину рюкзак. — Надо идти. Мы почти на месте.

— На каком еще месте? — нахмурился я. В катакомбах мы еще и часу не пробыли, а согласно инструктажу в пабе, никак не могли оказаться в туннелях, где была сделана загадочная видеозапись.

Но не успел я потребовать разъяснений, как Даниэль устремилась вперед, предоставив мне замыкать шествие.

Глава 14

Наш пункт прибытия, оказалось, назывался «Ля Пляж» — да как «пляж» и переводился — и представлял собой необозримую череду сообщающихся галерей и пещер с песчаным полом, благодаря которому, как я понял, сектор и получил свое название. Буквально каждый квадратный сантиметр доступного пространства на стенах здесь был покрыт вездесущими граффити, но при этом и весьма впечатляющими. Сюжеты последних поражали воображение — от египетских богов до галлюциногенных грибов и сюрреалистических портретов в манере Макса Эрнста [34]. Одну здоровенную прямоугольную несущую колонну разрисовали под Губку Боба Квадратные Штаны. Кое-где даже пахло свежей краской.

Мы брели из одного зала в другой, практически не разговаривая. В повисшей жутковатой тишине я замечал в свете фонарика бесчисленные окурки на полу, импровизированные подсвечники на сложенных из камней столиках, смятые пивные банки и торчащие из потолка странные металлические пруты и крюки. Последние, рассудил я, когда-то поддерживали силовые кабели.

Росписи тем не менее продолжали приковывать к себе внимание. Время их создания явно имело большой разброс, причем на протяжении десятилетии новые зачастую рисовались поверх старых. От количества и разнообразия картин буквально захватывало дух.

Я остановился перед особенно впечатляющим двухметровым изображением обнаженной женщины, смахивающей на Статую Свободы. Рисунок был старым, но он один из немногих выдержал испытание временем, не подвергшись вандализму и не потерявшись под более поздними росписями.

— Классные сиськи, — одобрительно изрек возникший рядом Роб.

К нам подошла и Даниэль:

— О, эта картина очень популярна среди катафилов, потому что… Как бы сказать? Она символизирует всех нас. Понимаешь, Уилл?

— Если честно, не совсем.

— Я уже говорила об этом. Здесь, в катакомбах, верхний мир не имеет значения. Здесь плевать, кем ты являешься наверху — хоть дворником, хоть президентом компании. Под землей нет начальников, нет хозяев. Мы все свободны. Мы все обнажены.

— Да катафилов вообще хлебом не корми, только дай голышом побегать, — сообщил канадец, пихнув меня локтем и подмигнув. — Слышал бы ты о безумных оргиях, что они устраивают. Больные мудилы, вот кто они такие.

— Мы не больные, — заявила Даниэль — Это ты больной.

— Слушай, Дэнни, может, конечно же, все дело в моей ограниченности французского, но я слышал ответы похлеще даже от дошколят, — парировал Роб.

Девушка лишь махнула рукой и двинулась в другой зал.

— Серьезно, — воззвал канадец к нам с Паскалем. — Правда ведь, парни? Я все ожидаю, когда же она брякнет: «Не замолчу, а подрасту и, глядя на тебя, сблюю!»

— «А твоя мамочка вылижет это!» — отозвался француз [35].

— Точно! — ухмыльнулся Роб. — Только с твоим акцентом звучит чуток по-пидорски.

В ответ Паскаль толкнул его в плечо:

— Ta mere suce des queues devant le prisu [36].

— A ты отсасываешь медведям в лесу.

Предоставив парням обмениваться любезностями насчет своих матушек без меня, я отправился на поиски Даниэль. Проблуждав немного, в конце концов я заметил за углом отблеск ее фонаря.

Я вошел в зал — из здешних оказавшийся самым большим — да так и застыл на месте. Три из четырех стен пещеры занимала масштабная репродукция «Большой волны в Канагаве» [37], одного из самых известных в мире произведений японского искусства: на фоне розового неба вздымается гигантская вспененная волна, которая словно бы вот-вот поглотит гору Фудзи.

У нас с Бриджит имелась репродукция этой картины. Она разжилась ею на гаражной распродаже, вместе с набором старых черно-белых фотографий гавайской тематики: серфер 1890-х с доской из красного дерева, люксовый океанский лайнер «Марипоса» в гавани Гонолулу, распевающая «На леденцовом самолетике» на побережье Вайкики шестилетняя Ширли Темпл [38], приводняющаяся в Пёрл-Харборе «Чайна Клиппер» [39]. Мы вставили их все в рамочки и развесили рядком над диваном в гостиной.

Даниэль истолковала мое потрясение как восхищение и спросила:

— Просто сказка, правда?

Я кивнул, толком даже не расслышав ее замечания. Перед глазами у меня стояла Бриджит, и мне никак было не избавиться от этого наваждения. В день той гаражной распродажи она нарядилась в желтое хлопковое платье с широким черным поясом. Запомнил я это одеяние потому, что поддразнивал ее тогда, называя «осой». Помимо репродукции и фотографий Бриджит еще притащила из располагавшегося дальше по улице азиатского супермаркета два пакета с продуктами, и мы занялись приготовлением на ужин зеленого тайского карри, под который распили бутылку довольно дорогого вина. Несколькими днями ранее я как раз получил работу в издательстве путеводителей, и мы отмечали это событие всю неделю.

После ужина мы валялись на кровати, и тогда она спросила:

— Может, мне перестать принимать таблетки?

— Таблетки?

— Мы ведь хотим ребенка, Уилл?

Я немедленно разволновался:

— Правда?

— Через три недели у нас свадьба. И если мы начнем пытаться сейчас…

— Мы будем женаты уже почти год, когда он родится.

— Он?

— Он, она, какая разница…

Бриджит улыбнулась:

— Ну так?

— Да, я хочу ребенка… То есть если ты тоже хочешь.

— Конечно же, я хочу!

И мы принялись дурачиться и кувыркаться на постели, и одежды на нас постепенно становилось все меньше и меньше…

Вдруг в зал вошли Паскаль и Роб, и от неожиданности я вздрогнул. Француз принялся болтать с Даниэль, канадец же плюхнулся на одну из известняковых скамей, во множестве вырубленных вдоль стен, покопался в рюкзаке, выудил пару банок пива и осведомился, не желаю ли я освежиться.

Я повернулся спиной к монументальному полотну — и к прошлому — и ответил:

— Само собой.