"Фантастика 2026-34". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1508

— Помню. Чего ж не помнить. В девяносто девятом под Браззавилем.

— Вот именно, — кивнул Шрам. — Пуля из крупнокалиберного перебила позвоночник, пока он за сигаретами к бронетранспортёру бегал. Два часа орал, пока не захлебнулся, а мы сидели в окопе и даже высунуться не могли, потому что по брустверу строчили очередями через каждые три секунды. И где теперь та невеста из Гданьска? Наверняка замужем за зубным техником, нарожала троих и знать не знает, в какой яме её герой догнивает. Так что не надо мне заливать про братство и красивую наёмничью долю. Грязная работа для тех, кого общество выплюнуло и забыло пережевать.

За столиком повисло тяжёлое молчание. Такие паузы всегда возникали неожиданно, словно призрак старой войны внезапно протискивался сквозь щели в жалюзи и садился рядом на свободный табурет. Вентилятор на потолке скрипел на одной противной ноте: вжик-клак, вжик-клак. За окном надрывно гудели мопеды, кто-то гортанно кричал на малагасийском, торгуясь за связку вяленой рыбы, а внутри было душно, темно и пахло безысходностью.

Турок первым нарушил тишину. Он аккуратно потушил окурок о край консервной банки и снова наполнил стаканы из мутной канистры — ровно на два пальца каждому.

— Ладно. Хватит ворошить дохлых собак, от этого вонь только сильнее. Мы живы, руки-ноги на месте, зрение пока не подводит. Пьём за то, что сидим здесь, а не под Браззавилем.

Лях криво усмехнулся, подхватывая свой стакан:

— И за то, чтобы в следующий раз этот турецкий жмот раскошелился на нормальный виски.

— За выживших, — коротко сказал Пьер.

Они чокнулись глухим, незвонким стеклом и опрокинули пойло в глотки. Жара никуда не делась, пот продолжал струиться по спине под мокрыми рубахами, но внутри у каждого словно щёлкнул привычный предохранитель: прошлое снова отступило в темноту, уступая место ленивому, тягучему настоящему, в котором пока ещё не свистели пули и не требовалось считать оставшиеся патроны.

Скрип дверных петель прозвучал резче выстрела, разорвав ленивую духоту кабака, и в полутемный зал вместе с клубами раскаленной уличной пыли ввалились пятеро.

Они не заходили — они вваливались так, будто этот покосившийся сарай вместе с барменом, ржавым вентилятором и всеми присутствующими принадлежал им по праву рождения. Молодые, жилистые, с лоснящейся от пота черной кожей, они были одеты в яркие шелковые рубахи нараспашку, из-под которых на тощих ключицах побрякивали фальшивые золотые цепи толщиной в палец. От этой компании несло не только едким мускусным одеколоном, но и той особой, дерганой самоуверенностью, какая бывает у уличных шакалов, недавно допущенных к серьезным деньгам и еще не успевших понять, насколько коротка жизнь в этом ремесле. Двое на ходу громко гоготали, перекрикивая треск мопедов за окном, а третий, с багровым рубцом поперек сплюснутого носа, нес под мышкой плотно набитый брезентовый баул, перетянутый серым упаковочным скотчем.

Хозяин заведения, дремавший за стойкой на мешке с фасолью, при их появлении испарился так проворно, словно провалился сквозь земляной пол: только пыльная занавеска в проеме кухни качнулась, выдавая путь его бегства. Одноглазый старик в углу, часами цедивший местную брагу, торопливо сполз со своего табурета и, прижимаясь к бревенчатой стене, мышью выскользнул в распахнутую дверь.

Единственным занятым местом в зале оставался угловой стол под вентилятором, где сидели трое европейцев.

Шрам даже не повернул головы, лишь чуть опустил веки, продолжая следить за вошедшими через мутное стекло своего стакана. За годы службы в колониальных батальонах и бесконечных рейдах по чужим переворотам он насмотрелся на таких персонажей до тошноты. Мелкая сошка на побегушках у наркотрафика, курьеры, которым доверили груз и пару стволов, отчего у парней напрочь снесло остатки инстинкта самосохранения. Руки под столом у Пьера оставались расслабленными, но пальцы уже нащупали край тяжелой дубовой доски, готовые в любую долю секунды опрокинуть столешницу в качестве щита.

Турко тоже не дернулся, только медленно затянулся, прикрыв глаза, словно задремал от жары. Зато Лях повел себя в своем репертуаре: поляк шумно потянулся, выпятил грудь, обтянутую застиранной цветастой тканью, и громко, на весь зал, хрустнул костяшками пальцев.

Шедший первым — здоровяк в расстегнутой ярко-желтой рубахе с нелепыми пальмами — замер посреди комнаты. Взгляд его мутных, налитых желтизной глаз наткнулся на чужаков. Здесь, в портовых трущобах, белые не появлялись без взвода жандармов или хотя бы пары местных проводников с дробовиками, а эти трое сидели без охраны, пили копеечный тростниковый яд и выглядели как легкая добыча для любого, кто умеет держать нож.

Здоровяк сплюнул сквозь щербатые зубы прямо под ноги Ляху, сделал два тяжелых шага к их столу и с размаху пнул ножку стула, на котором сидел поляк.

— Эй, белые свиньи, — просипел он на ломаном французском, густо замешанном на портовом креольском наречии. — Стол освободили. Быстро встали и поползли к выходу, пока я добрый и не скормил ваши кишки бродячим псам на набережной.

Остальные четверо встали полукругом за спиной своего вожака, скалясь и переговариваясь на гортанном малагасийском наречии. Тот, что держал баул, нервно переступил с ноги на ногу, озираясь по сторонам: у него еще оставалось подобие чутья, подсказывавшее, что спокойствие сидящих людей выглядит слишком неестественно, но стадный азарт уже взял верх.

Лях медленно опустил руки на стол. На его обветренном, покрытом трехдневной щетиной лице расплылась широкая, почти детская улыбка, от которой у любого старослужащего легионера мороз пошел бы по коже.

— Ты погляди, Пьер, — медовым голосом протянул наемник, даже не глядя на верзилу снизу вверх. — Местная фауна заговорила на языке Мольера. Правда, произношение хромает, да и манеры оставляют желать лучшего. Видимо, в их церковно-приходской школе уроки вежливости вели бабуины.

— Парень просто не выспался, — меланхолично отозвался Шрам, разглядывая муху, ползущую по горлышку бутылки. — Или перепутал этот клоповник с маминой хижиной. В любом случае, он портит нам аппетит. А ты знаешь, как я не люблю, когда мне мешают пить плохое спиртное.

Верзила в желтой рубахе не понял половины слов, но тон уловил безошибочно. Вены на его шее вздулись, глаза полезли из орбит от бешенства: какая-то пьяная белая шваль смела насмехаться над ним на глазах у его парней.

— Ты кому это вякнул, падаль⁈ — взревел африканец и, выбросив вперед тяжелую лапу с обломанными грязными ногтями, попытался ухватить Ляха за воротник.

Это было ошибкой. Последней в его относительно сытой карьере наркокурьера.

Хмельная расслабленность слетела с поляка мгновенно, словно ее смыло ледяной водой. Он даже не стал отклоняться назад — вместо этого наемник резко подался вперед, перехватил запястье верзилы левой рукой, дернул на себя, выворачивая сустав под неестественным углом, и одновременно впечатал донышко тяжелого граненого стакана прямо в переносицу нападавшего.

Хруст ломающегося хряща и звон толстого стекла слились в один сочный, тошнотворный звук. Верзила взвыл, захлебываясь хлынувшей из носа черной кровью, и осел на колени, но Лях не собирался останавливаться: коротким ударом кованого армейского ботинка он угодил здоровяку точно в висок, отправляя того в глубокий, беспробудный нокаут.

— Первый пошел, — весело оскалился поляк, перескакивая через поверженное тело.

Остальные четверо опели на долю секунды, не успев осознать, как их двухметровый вожак превратился в неподвижное бревно на полу. Но стадный рефлекс и взвинченные дрянным кокаином нервы сработали быстрее разума. Парень с сумкой истошно заверещал что-то матерное, бросил баул на пол и полез правой рукой под полу своей цветастой рубахи. Двое других синхронно рванули из карманов тяжелые тесаки-мачете, а стоявший позади невысокий юноша в рваной майке выхватил из-за пояса короткоствольный вороненый револьвер.