"Фантастика 2026-34". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1387

Все вокруг жаровни негромко рассмеялись, и даже вечно серьёзный Тарик улыбнулся в усы, качая головой.

— Старый ливанский фокус, месье Матео, — сказал копт, грея здоровую ладонь над углями. — Настоящий арак из Захле никогда не запивают водой наутро, иначе хмель возвращается вдвойне. Вы были в Бейруте в восемьдесят третьем? Наверняка возле старого порта или у площади Мучеников?

— Четыре месяца просидели в развалинах отеля «Холидей Инн», корректировали огонь и минировали подземные переходы между секторами, — кивнул корсиканец, глядя на красные угли в жаровне, и его суровое, заросшее щетиной лицо на минуту стало задумчивым и далёким. — Хорошее было время, честное, хоть и шумное. Тогда по крайней мере было сразу понятно, кто по тебе стреляет с соседней крыши, и если парень ловил пулю, он просто умирал как человек, его хоронили в земле под кедром и ставили крест, а не выжигали фосфором, чтобы он через час не полез грызть своих же товарищей по взводу.

Эль Турко выпустил в тёплую темноту двора тонкую струйку ментолового дыма, положил локти на колени и тихо покрутил на пальце своё простое серебряное обручальное кольцо, которое перед каждым боем перевешивал на цепочку к медальону на шее, чтобы не зацепиться за затвор, а на привале всегда надевал обратно.

— Мы с Пьером в том же году осенью сидели на юге Чада, в пальмовой роще под Файя-Ларжо, — негромко проговорил снайпер, глядя сквозь дым костра на старого друга. — Помнишь ту песчаную бурю в октябре, Пьер, когда ливийские танки обошли наш батальон по высохшему руслу и три дня утюжили высоту из гаубиц, а воды во флягах оставалось по два глотка на брата? Ты тогда ещё тащил на себе два километра по песку того рыжего капрала из Бретани, которому осколком перебило оба бедра, и всю дорогу ругался на него последними словами, чтобы он не смел закрывать глаза до госпитальной палатки.

Дюбуа медленно кивнул, делая маленький глоток из своей кружки и чувствуя, как приятное анисовое тепло разливается по уставшим мышцам спины.

— Помню, — просто сказал он. — Тяжёлый был парень, под девяносто килограммов, да ещё и каску свою дурацкую ни за что бросать не хотел, вцепился в ремешок зубами и мычал, что старшина из жалования вычтет. Выжил ведь тогда чертяка. Я его пять лет назад случайно встретил на вокзале в Тулоне — ходит на протезах, хромает слегка, но держит свою табачную лавку у порта, женился на булочнице и троих пацанов вырастил. Увидел меня у кассы, бросил свой прилавок, вытащил из-под стойки бутылку самого дорогого коньяка, какую берёг для ревизора, и мы с ним просидели на ступеньках перрона до самого вечера, вспоминали ту пальмовую рощу.

— Вот и я иногда думаю: какого чёрта нас вечно тянет обратно в эту пыль, когда можно спокойно сидеть в табачной лавке и смотреть, как растут твои пацаны? — задумчиво произнёс Турок, подбрасывая в жаровню сухую оливковую ветку, которая тут же весело затрещала, рассыпая мелкие золотые искры. — Мы с Габриэль в прошлом году купили старый каменный дом в тридцати километрах от Марселя, на склоне холма у самого соснового леса. Там тишина такая по вечерам, что слышно, как за милю внизу в долине кузнечики звенят и колокольчик на шее у соседской козы тренькает. Крышу я сам перекрыл новой черепицей, в саду посадил четыре дерева инжира и провёл воду на веранду. Казалось бы — живи да радуйся, пей вечером розовое вино с женой и смотри на закат… А проходит три месяца такой тишины, и начинаешь ночью просыпаться от того, что тебе не хватает запаха сгоревшего пороха и кажется, будто ты забыл почистить винтовку перед сном.

— Это потому, мой дорогой семейный философ, что человек — животное беспокойное и к тихому счастью неприспособленное, — философски заметил Драгон, который уже успел доесть четвёртый шампур баранины и теперь с видом сытого кота развалился на ящиках, подложив под голову свой пустой ранец. — Вот я, например, тишину вообще переношу только в том случае, если рядом со мной на шёлковой простыне спит красивая женщина, да и то не дольше двух часов подряд! Но скажу вам честно, ребята, положа руку на сердце: после того, что я насмотрелся за эти два дня в этом гостеприимном Каире, я впервые в жизни начинаю понимать твоего рыжего капрала с табачной лавкой. Ей-богу, когда мы вывезем отсюда наши миллионы и сядем на Сицилии, я куплю себе небольшое кафе на берегу моря в Сорренто, найму четырёх сицилийских кухарок с четвёртым размером бюста и больше в жизни не подойду ни к одному человеку, у которого лицо бледнее спелого помидора!

— Дай-то бог, пан Драгон, я к тебе тогда первый приеду с женой на каникулы есть твою пасту за полцены, — тепло усмехнулся Эль Турко, но договорить фразу ему не удалось.

Где-то высоко над их головами, на круглой воротной башне южного бастиона, вдруг глухо и тревожно ухнул колокол, который часовые использовали для внутренней тревоги, а секунду спустя по всему периметру трёхметровых римских стен крепости Вавилон с пронзительным, нарастающим визгом взвыла полевая электрическая сирена.

От ленивой дремоты сытого привала не осталось и следа в одно мгновение.

Не успел смолкнуть первый удар колокола, как все четверо уже были на ногах: кувшин с араком и недоеденные лепёшки остались на барабане, руки сами собой вскинули тяжёлое оружие, пальцы привычно щёлкнули предохранителями и тумблерами на батарейных блоках ультрафиолетовых прожекторов, и группа Шрама бегом бросилась из дворика вверх по широким каменным ступеням на боевую площадку западного вала, откуда уже доносился сплошной, яростный грохот спаренных крупнокалиберных пулемётов.

Выскочив на парапет бастиона рядом с командным пунктом полковника Вэнса, Пьер одним взглядом окинул пространство за крепостным рвом и сразу понял, что сегодняшняя ночь не идёт ни в какое сравнение со вчерашними разрозненными стычками.

Четыре мощных дуговых зенитных прожектора, установленных на угловых башнях крепости и на крыше коптского музея, рубили густую, пропахшую дымом каирскую тьму ослепительными скрещёнными голубовато-белыми клинками, высвечивая расчищенную бульдозерами двухсотметровую полосу отчуждения перед стенами до самой линии наземного метро и глинобитных кварталов Фустата.

И всё это открытое пространство — от развалин старой мечети Амра на севере до железнодорожной насыпи на юге — шевелилось, кипело и перекатывалось под лучами прожекторов, как чёрное штормовое море во время прилива.

Вчерашний утренний рейд наёмников к площади Тахрир и дерзкий выстрел Турка по крыше Египетского музея не остались без ответа. Поняв, откуда именно ходят за добычей люди с серебряным оружием, Белый дампир за вечерние часы стянул к южному сектору Старого города десятки тысяч обращённых со всех центральных районов и теперь бросил эту исполинскую живую массу на штурм древней римской твердыни, чтобы раздавить базу Синдиката просто голым весом человеческих тел.

Из всех улочек, проулков, проломов в заборах и через бетонные платформы станции метро на освещённое предполье вываливались бесконечные, плотные, сбитые плечом к плечу серые волны. Их было не меньше двадцати или тридцати тысяч голов — бывшие рабочие с фабрик Хелуана, солдаты разбитых батальонов в рваных гимнастёрках, женщины в чёрных абайях, подростки, старики и нищие из Города мусорщиков. От слитного, тысячеголосого рычания, воя и сухого стука миллионов шагов по выжженной земле дрожали даже трёхметровые каменные стены императора Траяна под подошвами ботинок наёмников, а воздух над площадью стал густым и липким от поднимающегося от толпы пара и запаха гнилой крови.

— Вторая и третья секции — беглый огонь по секторам, не подпускать к эскарпу рва! — ревел в микрофон полевого телефона на башне одноглазый полковник Вэнс, стоя во весь рост за бруствером в своей неизменной белой рубашке с короткими рукавами. — Гранатомёт на колокольне — режь задние ряды у выходов из переулков, разбивай им кучность! Огнемётчикам держать давление в шлангах, лить смесь только по моей команде, когда заполнят ров до половины!

Четвёрка Дюбуа без лишних слов заняла свободный десятиметровый участок зубчатого парапета на стыке западной стены и круглой башни, откуда открывался прямой сектор обстрела на центральный подъездной пандус перед воротами.