"Фантастика 2026-34". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1379

— Ты только посмотри на это безобразие, Турок, — негромко, почти шёпотом проговорил блондин сквозь платок, потому что говорить громко в этой кладбищенской тишине не поворачивался язык даже у него. — Валяются на дороге котлы за пятнадцать тысяч франков, бери не хочу, а у меня впервые в жизни даже рука не тянется нагнуться и положить в карман. До чего довели человека ваши каирские курорты — я начинаю терять уважение к частной собственности!

— Не вздумай подходить к витрине ближе чем на десять шагов, — предостерегающе бросил Эль Турко, даже не глядя на золото, а внимательно ведя стволом своей винтовки вдоль тёмного провала магазина за разбитым стеклом. — Лучше посмотри туда, за прилавок в глубине зала. У тебя там целая очередь из покупателей собралась, только и ждут, когда ты нагнёшься за часиками, чтобы прыгнуть тебе на загривок из тенёчка.

Пьер плавно повернул голову влево, глядя сквозь защитные очки туда, куда указывал снайпер.

Линия прямого солнечного света падала под углом через разбитый козырёк ювелирной лавки и обрывалась на кафельном полу ровно в двух метрах за порогом, упираясь в густую, прохладную полутьму торгового зала. И прямо за этой невидимой чертой, прижавшись вплотную друг к другу так, что между их плечами нельзя было просунуть и ладони, в гробовом молчании стояли около трёх десятков заражённых.

Впереди всех, буквально в полуметре от солнечной полосы, застыла бывшая продавщица магазина — молодая египтянка в изорванном на груди строгом синем костюме, вся шея и подбородок которой были покрыты толстой чёрной коркой засохшей крови. За её спиной в полумраке теснились какие-то мужчины в грязных рубахах, старик в феске с вывернутой набок челюстью и подросток с зажатым в мёртвой хватке обломком водопроводной трубы.

Жара и сухой полуденный воздух действовали на них как тяжёлое снотворное: тела покачивались едва заметно, из полуоткрытых ртов на пол лениво капала густая тёмная слюна, но их белые, затянутые мутной плёнкой глаза были безошибочно повернуты в сторону шагающих посреди солнечной мостовой пятерых человек. При приближении живого тепла и запаха человеческого пота из глубины тёмного зала донеслось тихое, слитное, похожее на шелест сухих листьев шипение и глухое пощёлкивание зубов, однако переступить через ослепительную границу солнечного света ни одна тварь не решалась.

И такая картина повторялась на каждом десятке метров их пути.

Они шли по вымершему, раскалённому как сковородка проспекту, словно сквозь строй немых зрителей в гигантском анатомическом театре. Из каждого распахнутого подъезда, из прохладных арок внутренних дворов, из-за спущенных наполовину железных жалюзи гаражей и разбитых окон полуподвалов на группу Шрама из темноты смотрели сотни голодных, немигающих глаз. В некоторых глубоких подворотнях, куда солнце не заглядывало никогда, среди общей серой массы неподвижных гулей в глубине тени вдруг вспыхивали две-три пары тусклых багровых огоньков — там, у входов в сырые погреба и колодцы, дежурили разумные бледные «гончие» Альбиноса. Они провожали идущих по солнцу наёмников долгими, полными холодной ярости взглядами, скалили длинные клыки в беззвучном оскале, но оставались запертыми в своих каменных норах надёжнее, чем за стальными решётками.

— Клянусь святой девой, пацаны, я себя сейчас чувствую как кусок свежего бифштекса, который несут на вилке мимо клеток с голодными тиграми в зоопарке, — пробормотал Матео, крепче перехватывая цевьё своего дробовика Franchi SPAS-12 и невольно ускоряя шаг, когда из тёмной щели вентиляционного окна прямо у бордюра в трёх метрах от его ботинок с шипением высунулась до самой границы света бледная, покрытая чёрными венами рука с загнутыми когтями и тут же отдёрнулась обратно, стоило солнечным лучам коснуться кожи на запястье, от которой сразу поднялась тонкая струйка сизого дыма. — Если сейчас на небо вдруг набежит какая-нибудь паршивая тучка из Средиземного моря и закроет солнце хотя бы на пять минут, вся эта публика вывалится из дверей одновременно, и нам не хватит патронов даже на то, чтобы застрелиться самим.

— В это время года в Каире туч не бывает неделями, Матео, так что не накручивай себя раньше времени, — спокойно отозвался Тарик, сверяясь с солнцем и показывая рукой на широкий просвет впереди, где за кронами пожухлых от копоти пальм уже открывалась залитая светом чаша главной городской площади. — Смотрите под ноги и не подходите к автобусам: под днищами больших машин в тени тоже могут лежать одиночки, они хватают за щиколотки тех, кто проходит слишком близко к колёсам. Мы уже почти пришли — вон за тем сгоревшим троллейбусом начинается сквер перед Египетским музеем.

Площадь Тахрир, сердце современного Каира, встретила их картиной такого масштабного побоища, что вчерашняя заваруха на мосту показалась наёмникам мелкой уличной стычкой.

Вся гигантская круглая развязка перед розовым двухэтажным зданием главного музея древностей и сгоревшим дотла бетонным небоскрёбом правящей партии представляла собой сплошное кладбище сожжённой техники и человеческих тел. Видимо, вчера днём армия и полиция пытались удержать этот ключевой узел до последнего патрона: вокруг круглого каменного парапета центрального входа в подземный переход станции метро «Садат» стояли в круговой обороне четыре сожжённых бронетранспортёра «Фахд» и два танка с развороченными взрывами боекомплекта башнями, а весь асфальт на двести метров вокруг был усеян таким слоем стреляных латунных гильз всех калибров, что они хрустели и перекатывались под подошвами ботинок, как морская галька на пляже.

Впрочем, долго разглядывать следы вчерашнего разгрома египетского гарнизона Дюбуа не стал — его взгляд сразу нашёл то, ради чего они проделали этот трёхкилометровый путь по сорокаградусной жаре.

В северо-западном углу площади, всего в тридцати метрах от высокой кованой ограды музейного парка, где среди сухих кустов папируса и каменных сфинксов было совершенно открытое, прожаренное полуденным солнцем пространство без единого клочка глубокой тени, застыли три машины со спецномерами дипломатического корпуса США.

Передовой и замыкающий джипы охраны «Шевроле Субурбан» с пулемётными турелями на крышах превратились в груды обгоревшего, ржавого железа — в них явно попали из реактивных гранатомётов во время прорыва, и вокруг остовов на асфальте лежали в разорванных чёрных комбинезонах и кевларовых шлемах тела десятка американских бойцов из охраны проекта «Осирис», выпитых досуха и брошенных на солнцепеке.

Зато средняя машина конвоя — специально построенный для армейских спецподразделений тяжёлый бронированный «Хамви» модификации М1114 с высоким, наглухо заваренным грузовым отсеком-кунгом из композитной брони на месте задней площадки — уцелела от огня почти полностью. Пытаясь вырваться из огненного мешка задним ходом, четырёхтонный броневик налетел левыми колёсами на бетонную пирамиду дорожного заграждения, снёс чугунный фонарный столб и завалился на правый борт, уткнувшись бронированным днищем в гранитную тумбу музейной ограды.

— Вот она, наша американская лавка со сладостями, — удовлетворённо произнёс Пьер, останавливая группу в двадцати шагах от перевёрнутой машины и внимательно осматривая через прицел винтовки затенённую арку главного входа в музей, до которой от броневика было добрых восемьдесят метров открытого солнечного асфальта. — Турок, залезь на капот вон того подбитого БТРа посреди площади, оттуда видно оба крыла музея и выходы из подземного перехода метро. Лях, держи на мушке аллею за решёткой парка. Тарик, смотри за улицей, по которой мы пришли. Мы с Матео вскрываем кунг.

Наёмники быстро разошлись по точкам. Эль Турко легко взобрался по ребристому броневому листу на моторный отсек сгоревшего египетского бронетранспортёра, расстелил на горячем металле кусок брезента, чтобы не обжечь локти, и уложил свой «Маузер» на сошки, взяв под прицел широкие ступени музейного крыльца, где в густой тени под колоннами замерли в дневном оцепенении несколько десятков заражённых.