Император Пограничья 32 (СИ), стр. 54

За мостом полз ночной грузовой вагон, такой же, в каком делегацию днём везли к складам. Догнав его в три прыжка, Пожарский вскочил на крышу и прижался к ней животом. Лоза потянула вагон дальше, вглубь города, и несколько минут барон ехал, глядя, как фонари погони прыгают по мостам внизу. Потом город залило светом, и с крыши Синеус различал каждый переулок. Он стиснул зубы: свет горел и над отрядом.

Маги отстали ненадолго. Двое из них, нагнав его в другом вагоне на соседней лозе, начали бить через пролёт. Золотистый луч полоснул Синеуса по боку, прожигая рубаху и оставляя под ней чёрный ожог. Через минуту второй удар пришёлся в бедро, третий попал в спину. Раны не закрывались, и руки у барона, тяжелея с каждой вспышкой, слушались всё хуже.

Вагон дёрнулся и встал. Внизу лежала небольшая круглая площадь с раскидистым деревом посередине. Замерев на миг, лоза под вагоном пошла волнами, стряхивая с крыши непрошеного седока, и Синеусу пришлось прыгать. Едва барон коснулся мостовой, корни под ногами вздыбились, и лоза захлестнула ему щиколотки. На месте плети, перерубленной его клинком, тут же выросли две новые. Дома по краям площади, качнувшись, начали сходиться и закрывать выходы, а в последних просветах между стволами показались маги с направленными на него жезлами. Город поймал его сам.

Синеус прикинул время. С той минуты, как он выключил амулет, прошло больше десяти минут, и, по его расчётам, отряд, даже с ящиком на плечах, уже добрался до портала.

Драться он мог и дальше. Клинок оставался цел, и пару магов барон ещё достал бы, прежде чем свет выжжет из него последние силы. Впервые за обе жизни Синеус мог умереть по-настоящему. Барон подумал о дубовой двери, за которой его ждали стол, мёд и павшие братья. Сегодня засов на ней, пожалуй, и поддался бы.

Уход отца Синеус когда-то проспал. Уведя хирдманов, ярл Сигурд сам выбрал, за что умереть. Его сын тоже прикрыл своих, а теперь, когда они ушли, заслонять здесь стало некого. Если бы барон не остановился, он погиб бы, убивая невинных защитников чужого города, а такую смерть отец не назвал бы достойной.

А ещё его ждал брат. Перед отъездом Прохор ответил на его шутку одним словом: «Вернись», и Синеус пообещал, что так просто от него не избавиться. Это обещание он собирался сдержать.

Втянув клинок обратно в предплечье, остеомант опустил руки.

Маги вскинули жезлы, и на их концах разгорелся золотистый свет. Их старший, широкоплечий бритоголовый мужчина с вышивкой на вороте, уже открыл рот, чтобы отдать команду, и вдруг замер, будто прислушиваясь к голосу, которого Синеус не слышал, а потом коротко бросил своим несколько слов. Амулет-переводчик всё ещё висел у барона на шее.

«Живым. Взять его живым», — перевёл амулет.

Кто отдал этот приказ, Пожарский не понял: кроме магов, на площади никого не было.

С пленником не церемонились. Первым делом с него сорвали оба амулета, и португальская речь вокруг, лишившись перевода, превратилась в непонятный гул. Лоза, державшая щиколотки, сама переползла выше и туго стянула ему запястья за спиной. На голову натянули холщовый мешок.

Конвой считал его Пожирателем или чужим лазутчиком. Такому пленнику нельзя позволить запомнить ни дорогу, ни место, куда его ведут, поэтому и надели мешок. Аркалия на запястьях не оказалось, и причину барон понял быстро: слева и справа от него шли два мага, держа жезлы наготове. Маги видели на площади, что делает с пленником свет жизни, и лучшего поводка не требовалось.

Под мешком Синеус видел больше, чем думал конвой. Глаза упирались в темноту, зато дар остеоманта работал по-прежнему, и кости вокруг барон чувствовал так же ясно, как днём. Конвой он сосчитал по скелетам: кроме двух магов, его сопровождали бритоголовый старший, державшийся впереди, и ещё шестеро сзади, один из них с криво сросшейся левой ключицей. Стен и ступеней, не имевших костей, для дара не существовало вовсе. Девять скелетов плыли сквозь пустоту то вверх по лестнице, то через мост, а пленник шёл среди них, считая шаги.

Поднимались долго. Лестницы чередовались с мостами, потом сапоги застучали по гладкому полу, и, услышав гулкое эхо, Пожарский догадался, что его ввели под крышу.

В одном из залов конвой остановился. Впереди угадывались ещё два скелета, и, уловив, как один из них неторопливо двинулся навстречу старшему, барон сообразил, что здесь пост. Маг и постовой перебросились парой фраз. Не разбирая без амулета слов, Синеус хорошо различал тон: старший говорил сухо и коротко, а охранник отвечал с ленцой и усмешкой человека, которому среди ночи привели диковину.

Скелет у охранника оказался самым обычным, человеческим и крепким, со старой трещиной в кости мизинца правой руки. Остеомант, уже тянувшийся даром дальше, вдруг почуял в постовом то, от чего у него перехватило дыхание.

Под рёбрами, в глубине человеческого тела, лежал источник мёртвой силы. Свёрнутый в тугой узел, он прятался так глубоко, что барон едва его различал. Алчущих, что к этому времени стали Бездушными, Синеус всегда чуял сразу. Их выдавал холодок, похожий на сквозняк из погреба и ощущение угрожающей тяжести, разлитой в воздухе, и ни с чем другим барон подобное не путал. Здесь привычных признаков не было вовсе, хотя та же сила скрывалась внутри живого тела, дышавшего и неспешно поводившего плечами.

Такого он не встречал никогда и не понимал, как тварь сумела так спрятаться. Днём, на досмотре внизу, рассказ о тени, что приходит домой вместо сына, он выслушал спокойно. Одно дело слушать о Пожирателях, и совсем другое стоять рядом с одним из них, пока тот посмеивается над пленником в мешке. Где-то лежал убитый человек, чей облик носила эта тварь и чьим голосом она теперь говорила. Во рту у него пересохло, и он с трудом заставил себя дышать ровно. Город всю ночь гонялся за бароном, принимая его за Пожирателя, а настоящая тварь всё это время спокойно несла здесь службу.

Слова уже вертелись у Синеуса на языке, но он смолчал. После такой погони его рассказу о Пожирателе в двух шагах никто бы не поверил, а тварь узнала бы, что её раскрыли. Сначала стоило выяснить, кто именно собрался его допрашивать.

Конвой тронулся дальше, повинуясь короткому слову старшего, и узел мёртвой силы остался за спиной.

Мешок сдёрнули так же бесцеремонно, как надели. Свет резанул по глазам, и, лишь несколько раз моргнув, Пожарский разглядел, куда его привели.

Комната оказалась круглой и невысокой, без окон. Стены и свод, выросшие из одного дерева, блестели отполированной корой, по которой тянулись светящиеся побеги. Поперёк комнаты, от стены до стены, стояла перегородка из тонких живых ветвей. На фоне тёплого света, пробивавшегося сквозь плетение, темнел силуэт.

Тот, к кому его привели, сидел за перегородкой неподвижно. Даже сидя он казался выше любого человека, какого Синеусу доводилось видеть. В глаза бросались узкие плечи и длинные руки, лежавшие на подлокотниках. Лица сквозь плетение разглядеть не удавалось. Говорить с пленником он собирался сам, не показываясь ему, и для того здесь стояла перегородка.

Потом барон почувствовал мощь. Она шла из-за перегородки ровно и тяжело, давя на кожу, как вода на глубине. Побеги в комнате клонились к хозяину, повернув к нему горящие почки. Раны от света жизни заныли сильнее. Пожарский стоял рядом с братом, когда тот бил, вкладывая весь резерв Архимагистра, видел в бою и других Архимагистров, но ни рядом с одним из них не ощущал такого давления. За перегородкой сидел Грандмагистр. Если это был сам владыка Вердеполиса, то о его ранге не знал никто: ни брат, ни Коршунов, ни, похоже, Совет глав Бастионов, знавший город только по речам консула.

Маги, державшие его всю дорогу под прицелом жезлов, остались за дверью вместе с остальным конвоем. Хозяин комнаты, обладая такой силой, в охране не нуждался, а лишних ушей при этом разговоре, видно, не хотел.

Амулет-переводчик вернули ещё до того, как маги вышли: из-за перегородки прозвучало несколько слов, и бритоголовый старший надел артефакт пленнику на шею.