Император Пограничья 32 (СИ), стр. 53

В зеркальной стене напротив отражались шестеро и ящик.

Магофон зазвонил без пяти десять утра. Номер начинался с незнакомого мне кода, и я ответил, не дожидаясь второго гудка. С рассвета я сидел в кабинете при штабе Гаврилова Посада, хотя делегацию ждал не раньше обеда, и успел трижды перечитать одну и ту же сводку, не запомнив из неё ни строчки.

— Прохор Игнатьевич, Бабурин, — голос Федота пробивался сквозь треск. — Звоню из Хансона.

— Откуда?

— Из Хансона, что в Корё. Цель у нас, в целости и сохранности. Наши все тоже целы, — он помолчал. — Кроме барона. Он остался в городе.

Сам того не заметив, я поднялся из-за стола. Федот продолжил ровно, по-уставному:

— Тамошняя стража приняла его за Пожирателя Теней. Это у них тварь такая: съест человека и ходит в его облике. Маги дома Верде бьют светом жизни, и его задело. Он увёл погоню за собой, чтобы мы ушли с ящиком, и сразу выключил амулет. Будем через час.

— Ящик не открывать. Жду.

Из всех городов на свете отряд вынесло в Хансон, столицу пудры и дорогой косметики. Всякая обеспеченная аристократка Содружества мечтала хоть раз съездить туда на сеансы к тамошним мастерам. Хансонские кремы, маски и шампуни везли в княжества по бешеным ценам, а там их ещё и перекупали с рук втридорога. Эфирнет ломился от роликов, где очередная княжна или купеческая дочь распечатывала заветную баночку или показывала лицо после процедур. Будь у меня настроение, я бы посмеялся.

Отложив магофон, я закрыл глаза и потянулся по Воинской связи. Тысячи нитей, соединявших меня со Стрельцами на постах и с гарнизонами девяти земель, отзывались привычным ровным гулом. Нить брата нашлась не сразу. Уходившая за океан, на другой край света, она истончилась до волоса, но уцелела. Синеус был жив, и от этого я впервые после звонка Федота немного успокоился. Где он и что с ним сейчас происходит, я не чувствовал: чем дальше человек, тем слабее ощущается его нить. Слепое пятно её не перекрывало: ни к ментальной магии, ни к ясновидению она не относится. Брат при всём желании не мог скрыть от меня, жив ли он. Открыв глаза, я увидел, что разорвал сводку пополам.

Отряд вышел из портала в начале десятого, мокрый до нитки и пропахший тиной пополам с чужими духами. Кейвана отнесли в камеру на нижнем ярусе Бастиона, и я спустился туда сам. Сильнейший менталист Содружества, в поисках которого я брал Астрахань, лежал на тюфяке босой, в выбившейся из штанов рубахе, и спал с открытым ртом. На запястьях у него темнели аркалиевые наручники, а на висках виднелись старые ожоги.

Допросить его я не мог. Императорская воля через аркалий не проходит, значит, наручники пришлось бы снять, а без них перс снова сможет колдовать и за минуту наделает себе кукол из половины караула. Кроме того, без наручников уберечь от него людей могла только аура Синеуса, и то лишь тех, кто стоит рядом с братом. Его возвращения ждать приходилось ещё и по этой причине. Синеус мог сидеть в чужой тюрьме, а в моей молчал тот, ради кого он остался в Вердеполисе.

До полудня я перебирал ходы, каждый раз упираясь в стену. Открыто ударить по Бастиону значило дать Габсбургу с Меровингом тот самый повод, который они давно ищут, чтобы натравить на меня Арбитров. Официальный запрос через консула де Верде означал бы признать, что делегация Посада ночью вывезла из города человека. Во вторую тайную вылазку пришлось бы идти без Слепого пятна в город, поднятый по тревоге и теперь разглядывающий каждого гостя. Можно было только ждать, оставив брата там, где его могли держать в плену.

Этот ход я отбросил сразу. Двадцать лет Синеус провёл в аркалиевых кандалах в тюрьме под Детройтом, пока я ничего о нём не знал, а тысячу лет назад мы с ним умерли в одну ночь. Второй раз я этого допускать не собирался.

Спустившегося ко мне после полудня Коршунова выдавало лицо: спал он этой ночью не больше меня.

— Может, «Болтуна» ему, Прохор Игнатич? — он кивнул в сторону нижнего яруса. — Язык развяжет, и снимать ничего не придётся.

— Развяжет, — согласился я. — И соврёт он гладко и складно.

«Болтун» убирает перегородку между мыслью и языком, только правдивым человека не делает. Мамлеев под зельем выложил всё, что знал, а Меншиков сам наговорил себе на каторгу: оба умели врать, лишь пока следили за языком, а зелье первым делом отбивает именно эту привычку. Кейван же годами служил могущественному кукловоду, читал разумы сотен лжецов и знает, на чём они попадаются. С развязанным языком такой человек скажет ровно то, что сочтёт выгодным. Отсеять враньё могла бы только Воля, но воспользоваться ею я по-прежнему не мог.

Гораздо сильнее меня тревожило другое. Потёмкин умер от закладки на полуслове, едва начав называть имя, и ставил её сам Кейван. Хозяин перса, умевший так беречь свои тайны, скорее всего, позаботился и о собственном слуге. Гасит ли аркалий чужую закладку в разуме, я не знал и проверять это на единственном пленнике не собирался, а от ментальной магии Слепое пятно закрывает наверняка. Значит, с главным вопросом следовало дождаться брата, чтобы под его аурой перс не умер от закладки посреди ответа.

— Ядрёна-матрёна, — Коршунов потёр щетину. — Выходит, сидим и ждём у моря погоды.

— Нет. Пойду сам.

Начальник разведки открыл было рот и закрыл его. Знавший не хуже меня, каким подарком для герцогов станет князь, пойманный в чужом Бастионе, он ничего объяснять не стал.

Раз переход открывается только с их стороны, значит, требовалось дать городу повод открыть его для нас.

— Пошли человека на факторию с заявкой по договору, — сказал я. — Посад просит срочно принять вторую партию, и пусть город заберёт её порталом прямо с нашей станции. Ящики заколотим здесь, только зелий в трёх из них не будет.

— А кто будет? — мрачно уточнил Коршунов.

— Я, Лихачёва и Крестовский. Они видели город изнутри.

— Так точно, — сказал он после паузы, и по тому, как это прозвучало, я понял, что спорить он будет потом, когда я вернусь.

Раисе я сказал сам. Выслушав, она молча кивнула и пошла проверять, открывается ли крышка ящика изнутри.

К двум часам с фактории пришёл ответ: город откроет переход к нам в три.

Без двадцати три я стоял в портальном зале Посада возле трёх ящиков с откинутыми крышками. Матвей сидел на одном из них, сцепив пальцы. Раиса стояла у стены. Над входом мерно тикали станционные часы, и я поймал себя на том, что считаю их щелчки.

Арка вспыхнула на двадцать минут раньше срока. За нашим грузом так рано прийти не должны были.

Из света на плиты ступил Синеус, один, в рубахе, прожжённой в нескольких местах, с серым осунувшимся лицом, и портал погас у него за спиной. Нить, которую я весь день едва нащупывал, загудела у меня в груди в полную силу. Брат посмотрел на ящики, на Раису с Матвеем, потом на меня. В руках он ничего не держал: ни самокрутки, ни монеты, которые он вечно вертел.

— Нам надо поговорить… — сказал он растерянно и без обычной подначки, с видом человека, которого огрели по голове.

Глава 18

Полицейские, упавшие на мостовую под свист костяных игл, уже вскакивали, но бежали они вниз, за отрядом, а за Синеусом погнались маги дома Верде. Ящик уносили к порталу у края города, поэтому барон повёл магов вверх, на мосты между ярусами. Чем дольше они преследовали его, тем больше времени он выигрывал для своих соратников.

На втором мосту он оглянулся. Заметив, что отставшие маги замедлились и переглядываются, барон понял: ещё немного, и часть погони вспомнит про людей с ящиком и отправится их искать. Тогда он снова пустил над их головами веер костяных игл. Иглы с треском вошли в кору перил, и маги, пригнувшись, с криками бросились за ним.

Крови Синеус не хотел. Эти люди, защищавшие свои дома от твари, которой его считали, врагами ему не были. К тому же каждое тело на мостовой доказало бы городу, что Пожиратель здесь настоящий. Даром остеоманта барон чувствовал каждого из них до последнего позвонка и мог бы, не сходя с места, переломать ноги всей погоне, только иглы посылал выше голов, а костей не трогал.