Император Пограничья 32 (СИ), стр. 45

Разжав пальцы, до этого сцепленные намертво, я раскрыл волей оплывший комок стали, будто скорлупу, и ветер выдул оттуда щепоть чёрной мёртвой пыли.

Враг это почувствовал. В Стокгольме он ощутил боль в своём осколке, словно в собственном пальце, а связь части с целым Слепое пятно не гасит. Теперь он знал, у чьей могилы я стою и что я сделал с его частицей. Стягивать сюда тварей не имело смысла: в Стокгольме он гнал их, чтобы добить Свена, а Хильда умерла тысячу лет назад. В спальне Свена последнее слово он успел оставить за собой, пользуясь тем, что брат был далеко, у бреши. Здесь, на расстоянии вытянутой руки, стоял Синеус, и голос врага, пущенный тем же путём, что и любая ментальная магия, до меня добраться не мог.

Отойдя к краю обрыва, брат долго смотрел на реку. Руки у него без дела не остались: он свернул новую самокрутку и, не закуривая, постукивал ею по ногтю большого пальца.

— Бьёт он всегда по тем, кого любит сильный, — сказал он наконец. — Тебя достал через Хильду, Эрика через жену и сына, — брат помолчал. — Со мной поступил так же, только мной он ударил тебя.

Ответить на это было нечем, и слов я искать не стал, а только ободряюще сжал брату плечо.

Фактория Вердеполиса ответила позавчера: первую партию наших зелий город примет наверху вместе с делегацией поставщика, во главе которой через несколько дней предстояло отправиться барону Пожарскому.

— Не смотри на меня так, — Синеус сунул самокрутку в зубы и щёлкнул зажигалкой. — Меня убить не могут, сколько ни пробовали.

Над собой он всегда шутил грубее, чем над другими. Только в Стокгольме ему пришлось уйти из комнаты, прежде чем зажгли Маяк Жизни: его свет ударил бы по силе, поддерживавшей тело брата. Дом Верде, славившийся сильнейшими магами природы и жизни, именно такой магией и стал бы бить Синеуса, случись в Вердеполисе драка.

— Вернись, — сказал я.

— От меня ты так просто не избавишься.

Задержав на мне взгляд, брат хмыкнул и пошёл вниз, к машине.

Первая партия сырья, закупленного по договору, пришла из фактории в конце недели: девять ящиков под сургучом с печатью Вердеполиса, с описью на португальском.

Зарецкий разбирал её в алхимическом крыле, в лаборатории за линией розлива, с утра до вечера гнавшей по транспортёру тёмные флаконы. Восемь ящиков были набиты запечатанными банками, а в девятом, сверх описи, лежали образцы самого сырья: новому покупателю показывали, из чего сделан товар. Образцы алхимик разложил кучками на длинном столе, застеленном чистой бумагой: связки сухих листьев, узловатые корни, пластины коры, комки янтарной смолы, сморщенные стручки с семенами. Возле каждой кучки стоял номер, выведенный его неровным почерком. У дальней стены высились уже заколоченные и помеченные синей краской ящики с нашими зельями, которыми мы платили за сырьё. Сидя на высоком табурете в халате с прожжённым обшлагом, сам главный технолог бережно держал сухой лист, едва касаясь его кончиками пальцев. Взъерошенный, с кислотными пятнами на ногтях, он выглядел тем же задиристым парнем из Мурома, каким я увидел его впервые, хотя на нём теперь держались три линии Бастиона и реактор на доводке.

— Прохор Игнатьевич, — он даже не обернулся, — я три дня перерывал гербарии и каталоги. Муромский, московский, наш собственный и выписанный прошлой весной каталог Чэнду, — алхимик положил лист на бумагу. — Из двенадцати видов нет ни одного. Нигде.

— Чем Чэнду отличается от Вердеполиса?

Сам я знал только, что Чернотравы продают и те, и другие.

— Чэнду траву выращивает, — Зарецкий взял со стола корень и повернул его к свету. — Теплицы на сотни гектаров, фитоманты на каждой грядке. Чернотраву, дымянку, морозник они гонят тоннами, поэтому у них дёшево, и почти все наши зелья сварены из их сырья. Только растят они то, что приживается в теплицах. Вердеполис тоже выращивает травы на продажу, только продаёт не их самих, а вытяжки и эссенции, причём такие, каких больше нигде нет, и готовить из них зелья и лекарства приходится покупателю. Выходит, за количеством идут в Чэнду, а за тем, чего нет ни у кого, в Вердеполис.

Он положил корень обратно в кучку.

— Я фитомант. Дайте мне любую траву, и я с закрытыми глазами скажу, из какого она семейства.

— С закрытыми глазами ты и сметы составляешь, — заметил я. — По итоговой сумме это хорошо видно.

— Сметы я составляю с открытыми, — обиделся алхимик. — И смотрю в будущее. А вот с этими двенадцатью не выходит: ни к одному семейству их отнести не могу.

— Может, просто редкие.

— Редкие хоть где-то да встречаются, — Зарецкий упрямо мотнул головой. — А этих ни один сборщик за всё время не нашёл в дикой природе, ни в Амазонии, ни где-либо ещё. Чэнду же лет десять назад раздобыл их семена и, посеяв в лучших теплицах, не вырастил ничего. Об этом писали в их же торговом вестнике, мелким шрифтом на последней странице.

В его голосе звучал азарт, а не досада.

— Муромские профессора за один такой стручок отдали бы родовой герб, — добавил он с удовольствием. — Только показывать я им его не стану.

Повертев в пальцах сморщенный стручок, он бережно вернул его в кучку.

— И при этом, — алхимик подвинул ко мне пробирку с мутно-зелёной вытяжкой, — с таким сильным сырьём я ещё не работал. Содержание действующего вещества почти вдвое выше обычного. Загадка, Прохор Игнатьевич, и удача. Будут они продавать нам это и дальше, мои составы подешевеют на треть.

Покрутив пробирку в пальцах, я поставил её обратно. За две жизни я перевидал немало трав, от северных до персидских, и о таких не слышал ни разу. Отметив эту странность, выводов я пока делать не стал.

— Теперь о моём заказе.

Спустившись с табурета, Зарецкий открыл шкаф под вытяжкой и достал плоскую склянку тёмного стекла с притёртой пробкой, обёрнутую войлоком.

— Как заказывали. Плеснуть на тряпку и прижать к лицу. Двух вдохов хватит, дальше человек спит восемь часов, хоть над ухом стреляй. Вторую дозу давать не раньше чем через шесть, иначе можно и не добудиться.

— Аркалий зелью не помешает?

— Не помешает. Аркалий гасит дар, а в этом зелье чистая химия, без всякой магии.

Кому предназначалась склянка, он не спросил. Кейвана предстояло нести через весь город в ящике для груза, вниз, до самой фактории. Человек, очнувшийся взаперти и в темноте, бьётся и кричит, и одного крика хватит, чтобы стража подняла крышку. Поэтому пленник должен был спать, пока ящик не донесут до места.

Склянку я забрал с собой.

В Баку я вернулся той же дорогой, которой прошлой зимой уезжал оттуда, увозя лишь договор на двадцать буровых вместо нужного мне топлива, только на этот раз меня позвал хан. Из его канцелярии позвонили на третий день после того, как в астраханском порту закончили изучать книги Вадбольского. Разбирать их Артём Стремянников послал Никанора Гнездилова, лучшего ревизора Аудиторского приказа. Проверяющих не любит никто, а его не любили особенно, и в его ремесле это считается высшей наградой. Зачем меня зовут в Баку, я понимал. Поставки топлива на север кормили казну хана, а астраханский дилер, через которого они шли, погиб. Отгружать на север хану было некому: баржи под наливом стояли у его причалов, а до зимы, когда там берут больше всего, оставались считанные недели. Договор требовался ему сейчас, а не весной.

Германна я на этот раз взял с собой. В первую поездку он доказывал, что числа надо произносить голосом казначея, а я, выучив их сам, оставил его дома. Теперь, устроившись рядом со мной в ханской машине с папкой на коленях, он всю дорогу по эстакаде то и дело крутил перстень на безымянном пальце.

По фасаду дворца тянулся всё тот же резной пояс из виноградных лоз и мраморных львов. Фонтан во дворе уже не работал, и в его сухой каменной чаше лежали опавшие листья. Дальше всё осталось как в прошлый раз: тяжёлые двери, ковры в три слоя, гасившие звук шагов, комната с низким столом. Выйдя навстречу сам, хан взял мою руку в обе свои и не отпускал, пока не усадил меня на подушки лицом к окну, за которым синело море. У стены, чуть позади хозяйского места, сидел доверенный представитель хана Рустам, худощавый человек с седеющей бородой, и держал на колене всё ту же закрытую папку.