Император Пограничья 32 (СИ), стр. 15

— Младший брат теперь знаменит на весь Север, — протянул он. — Тебя показывали даже в Копенгагене, в вечерних новостях. Отец годами добивался, чтобы в Копенгагене о Домене не вспоминали вовсе. Тебе хватило одного вечера.

— Я дрался с наёмниками, — ответил Сигурд, и прозвучало это как оправдание.

— Знаю. И отец знает, — Свен помолчал. — Он две ночи не спал, братец, и Астрахань тут ни при чём. Его задело, что он узнал о твоём участии в войнушке из вечернего выпуска, а не от тебя.

Сигурд замер, по старой привычке взявшись за ремень.

— Я хотел позвонить ему сам после боя, — глухо сказал Сигурд. — Не успел.

— Зато новости успели, — мягко ответил Свен и коротко сжал брату запястье.

Братья сильно различались характерами. Не вставая из коляски уже четырнадцать лет, Свен привык внимательно смотреть и слушать, поэтому знал почти всё, что происходило в замке: кто куда пошёл и какой доклад лёг конунгу на стол. Отца он понимал лучше любого придворного и помогал ему советами, не занимая должности при дворе. Сигурд смотрел на вещи проще и говорил прямее. Всю дорогу по Балтике он собирался с духом перед встречей с отцом. За ужином, стоило разговору коснуться Стокгольма, он подолгу молчал. Отповедь он выслушал бы навытяжку, не опуская глаз, а что делать с отцовской обидой, не знал.

Теперь Свен смотрел на меня. Ещё в до поездки Сигурд предупреждал меня, что благодарить брат не умеет и ответит на помощь колкостью.

— Себе мой брат привёз из-за моря невесту, Ваше Высочество, — заметил Свен с кривой улыбкой, — а мне, выходит, медицинский консилиум. Расстарались, ничего не скажешь. На день рождения хватило бы и книги.

— Книгу я привезу в следующий раз, — пообещал я. — А от консилиума отказаться не выйдет: подарки не возвращают.

Свен коротко рассмеялся. Громкий, лающий смех прозвучал в сумрачной галерее так неожиданно, что Эльза вздрогнула, а стоявший у двери Бьёрн одобрительно крякнул.

Отсмеявшись, брат Сигурда прищурился ещё сильнее. Голоса я не понизил и не заговорил с ним сочувственным тоном сиделки: жалости ему наверняка хватало на всю жизнь и без меня. Теперь он смотрел на меня с азартом игрока, дождавшегося за доской нового противника.

— Вы играете в тафл? — спросил принц.

— Играл. Давно…

Давно означало лет тысячу назад, но уточнять я не стал.

— Тогда вечером проверим, насколько ваши навыки заржавели, — Свен повернулся к брату. Говорил он насмешливо, хотя и беззлобно. — Ты ведь привёз их не только ради меня, братец. Если я встану на ноги, отец сделает наследником меня. И тогда тебе не придётся выбирать между короной и женой.

— И ради себя тоже, — сказал Сигурд, глядя брату в лицо. — Корону я уступлю тебе без спора.

— Корона… — начал Свен и запнулся.

Пауза вышла короткой, в полвдоха, и никто, кроме меня, её, кажется, не заметил. Пальцы принца на миг легли на рунную пластину, и коляска, дёрнувшись вперёд, тут же замерла. Затем он хлопнул ладонью по подлокотнику и процитировал преувеличенно бодро:

— «Счастливец сторож дремлет на крыльце, но нет покоя голове в венце». Корона, говорят, тяжёлая, зато, сидя, её носить удобнее. Не перевешивает.

Что стоит за этой паузой, я понимал: корону Свен хотел. В Детройте Сигурд уверял меня, что брат словно рождён для престола и что только коляска закрыла ему путь наверх. Тогда я списал эту похвалу на братскую любовь, а теперь видел, что он не преувеличивал. Признание Сигурда, похоже, не избавило Свена от опасения, что корону ему уступят из жалости. Отшучиваясь, он пытался скрыть своё замешательство.

Эльза молча ждала позади коляски, пока братья не договорили. Только тогда она обняла Сигурда и долго не отпускала, уткнувшись лбом ему в плечо, а он неловко гладил её по голове широкой ладонью, привыкшей к рукояти секиры. Потом Эльза отстранилась и посмотрела на Василису. Разглядывала она княжну внимательно и неторопливо, от дорожного платья до лица, и та спокойно выдержала этот взгляд.

— Отец в охотничьей комнате, — Свен кивнул в сторону коридора. — И ждёт он тебя, Сигурд.

— Первым к нему пойду я.

Сигурд резко повернулся ко мне.

— Это мой отец, Прохор. Говорить с ним должен я.

— Поговоришь обязательно, но первый удар я приму на себя.

— Ты не знаешь моего отца.

— Вот и познакомимся, — безмятежно отозвался я.

Объяснять я ничего не стал, и Сигурд, помедлив, отступил на шаг. Наблюдая за нами с живым интересом, Свен, судя по всему, оценил мой ход.

— Провожу, — сказал Бьёрн, отрываясь от дверного косяка, и первым шагнул в коридор, ведущий к старой башне.

Фитомант довёл меня по коридору старой башни до низкой двери между оружейной и библиотекой, постучал и ушёл, не дожидаясь ответа.

Охотничья комната оказалась тесной. Потолок, обшитый потемневшим дубом, нависал над самой макушкой, заставляя человека моего роста пригибать голову. Панели на стенах покрывала резьба со сценами охоты, и мастер не упустил ни одной мелочи: у лося, уходившего от собак, виднелась каждая жила на шее, а в собачьих пастях каждый зуб. Выше висели рога лосей и клыки кабанов, а на полу лежала шкура белого медведя, добытого, как рассказывал Сигурд, его прадедом на Свальбарде. Под двумя пустыми железными крюками, вбитыми над камином, на тёмной обшивке выделялось светлое пятно, длинное, с широким полукругом на конце. Десятилетиями там висела секира Хакона Одноглазого, пока Бьёрн не увёз её в Детройт, чтобы вручить Сигурду как мандат рода.

На пятно я смотрел дольше, чем следовало. Тысячу лет назад мой двоюродный дядя Хакон отказался идти со мной на Русь, сказав, что его место на земле предков. Он её удержал, и его потомки правили ею до сих пор. Теперь я стоял в их доме, и место над их камином пустовало из-за меня, ведь в Детройт их наследника позвал я.

Конунг Эрик сидел у окна, выходящего на гавань, со стопкой донесений на коленях. Сверху лежала карта северной границы, исчерканная карандашными пометками так густо, что бумага посерела. Волосы у него были седые и коротко остриженные, у глаз лежали глубокие морщины, а у рта жёсткие складки человека, привыкшего принимать неприятные решения и не позволявшего себе о них жалеть. На столе рядом с ним стояли глиняный кувшин, пахнувший горячим вином и гвоздикой, и одна кружка. Второй кружки конунг не достал. Сигурд когда-то рассказывал, что в этой комнате отец встретил его объятием и глёгом. Мне, судя по всему, не полагалось ни того, ни другого.

Конунг поднял на меня серые глаза и не встал. Он смотрел на меня тяжело и спокойно, и мне, возможно, стало бы неуютно, словно в бою под чужим прицелом, да только за свою долгую жизнь я смотрел в глаза стольким людям, мечтающим меня убить, что неодобрение правителя не произвело на меня никакого впечатления.

— Я ждал сына, — хмуро произнёс Эрик. Говорил он размеренно, низким голосом, с характерным выговором, запомнившимся мне по детройтскому звонку. Раздражения конунг не скрывал: судя по тону, он собирался отчитать сына, а явился я.

— Сын придёт, но вначале нам стоит побеседовать.

— Почему?

Вопрос прозвучал коротко и сухо, без всякого любопытства. Похоже, уже придумав ответ за меня, конунг ждал, подтвержу ли я его догадку.

— Сигурд мой друг. В Астрахани он дрался за меня, значит, и ваш гнев, и шумиху в новостях вызвал я. Поэтому и отвечать первым должен я.

Хмыкнув, Эрик отложил донесения на подоконник: видимо, услышал не совсем то, чего ожидал. Потом ладонью подровнял стопку, и без того лежавшую аккуратно.

— С сыном я поговорю отдельно, — сказал он. — А вы, князь Платонов, отвечайте лучше за себя.

Садиться он мне не предложил, но и стоять перед ним навытяжку я не собирался, поэтому опустился в ближайшее кресло, спокойно встречая его взгляд. После Астрахани конунг имел основания требовать объяснений, и я собирался говорить с ним прямо, но это не значило, что я позволю превратить себя в просителя.

— В этой комнате, — начал конунг, — мой сын поклялся мне, что интересы Домена для него всегда будут важнее обязательств перед тестем и перед вами. Потом он ушёл на чужую войну, и в новостях его показали сражающимся с армией астраханского князя, — Эрик говорил, не повышая голоса, и от этого спокойствия атмосфера в комнате становилась только тяжелее. — Со стороны выходит, что Шведский Лесной Домен помог вам захватить чужое княжество. Французы, германцы и датчане теперь считают нас вашими союзниками. Годами наш Домен выживал за счёт нейтралитета, и вашими усилиями по нему пошла трещина, князь.