Путь Строителя 19 (СИ), стр. 18

На этом сад кончился, Кральд пошел через ограду, не через калитку, камни брызнули в проулок, и отряд кинулся врассыпную, так положено, десять целей вместо одной, и Дорт сам не заметил, когда перестал командовать, толку от этого тут уже никакого. Позади хрустнуло сено, телегу хозяин дома обходить не стал, и возчику, выходит, серебряк был уплачен не зря.

Якоря Кральд достал у рыбных рядов, Дорт не оборачивался, но лязг и короткий крик за спиной говорят сами за себя, а потом стало тихо, и бегущих сделалось на одного меньше. Линь ушел поверху, но вторая крыша под ним провалилась, солома в этих кварталах держит дождь, а не людей.

Поплавок свернул в переулок, который еще днем был проходным, а к ночи его перегородили под будущую баррикаду, Кральд же готовит город к обороне, и бревна эти, получается, пригодились раньше срока. Остальных видно не было, оставалось слушать, кто еще топает где-то рядом.

За Дортом Кральд не пошел, во всяком случае, не сразу, по городу он гнался за теми, кто ближе, и каждого, кто попадался, сметал заодно. Лавку сапожника он снес вместе с замком, а столб на перекрестке лег поперек улицы, и фонарь погас где-то в канаве, дозор же с колотушкой разбежался раньше, чем до него дошло. По всему городу с треском закрывались ставни, и ни одно окно не открылось, а мимо пекарни Дорт пробегал последним, и в дверной щели всё так же горел огонь, тесто там месили в прежнем ритме.

Сам он ушел окольными путями, вниз, к реке, через склады, где его знает каждая собака и ни одна не залаяла, и выскочил к поместью, когда в груди не осталось ни дыхания, ни Основы. Ворота за ним затворили, на засов налегли двое, а он привалился к створке и наконец перевел дух.

Какой бы Кральд ни был сильный, врываться сюда он не посмеет. Поместье рода считается землей Кнорров, туда не заходит городская стража и не ступает лорд, так велит уложение, которому больше лет, чем самому Северану. Должен будет вызвать наместника и разбираться с ним, таковы законы, и даже сам Рагдар вряд ли рискнет так ссориться с родом.

Гвардия во дворе уже строилась, кто в чем, с копьями наперевес, и Дорт на бегу бросил, чтобы ворота подперли бревном, просто на всякий случай, за столько лет он выучился не верить даже старым бумагам. Наместник ждал в нижнем зале с шелковым платком наготове, видно, под локон. Перстни у него на всех пальцах, и не для красоты, в каждом Основы больше, чем в половине отряда, Дорт когда-то видел, как он одним движением усадил на пол купца, который повысил голос, и с тех пор на его руки старался не смотреть.

— Не вышло, — выдохнул он. — Он спал у дочки, в броне.

— Сюда он не сунется, — наместник даже не привстал и сложил платок обратно. — Утром пришлет человека, и мы устраним недопонимание. Река ему тоже нужна.

Бах! Ворота вылетели щепками, и в них ворвался Кральд, и сразу принялся всё рубить. Гвардейцы, двери, мебель, всё в труху. Наместника латной перчаткой по морде. И вот вроде знатный род, практик высокой ступени, но объятый синим пламенем кулак вбил нос внутрь и даже не остановился.

Где-то вдалеке бил набат, стражники поднимались по тревоге, на стенах грохотали доспехи, но всё это неважно. Мир Дорта сузился в одну точку, он видел только пылающие Основой глаза и полное отсутствие человечности в зверином оскале излишне заботливого отца.

Глава 5

Четвертое щупальце мужики вытягивали на отмель вшестером, двое зацепили толстый конец веревочной петлей, остальные подхватывали жердями, и каждый шаг давался им с руганью, скользкая туша расползалась под руками и норовила уйти обратно. На берегу она улеглась вдоль воды грязно-бурым бревном, и только бледные присоски с блюдце величиной на нижней стороне напоминают, чье это добро, на холоде они медленно сжимаются.

Я присел на чурбак у ближней катушки и смотрел, и с воды эти штуки казались просто толстыми, а на суше, рядом с людьми, в них открывается настоящий размер, срез у широкого конца мне по пояс, а до тонкого шагов восемь, не меньше.

— На дрова, что ли, пойдут? — прикинул мужик с жердью, пихнув корень лаптем.

— Такое и не загорится, — возразил сосед. — На забор разве что.

— Южанам продай, — хохотнул третий. — Скажи, железное дерево, только мягкое.

А ведь мне именно этого и не хватало, причем давно. Клей у нас варится из корней волосянки, схватывает он что угодно буквально за секунды, а если подлить Основы побольше то и вовсе потом хрен топором отрубишь. Сразу вспомнилось, как первую порцию я когда-то выпаривал в чужой каске из корешка толщиной с палец… И ведь надолго хватило.

Этим клеем хоть кабель сращивай, хоть Хорга к потолку приклей, для всего подходит. Технология простая, корень рубится мелко и сутки отмокает, а потом его томят на слабом жару. Руну адгезии, к слову, я в свое время срисовал именно отсюда, она тут сидит от рождения.

Проблема всегда была в сырье, корешков в деревне раньше было не наскрести, а тут на берегу лежит столько, что хоть ведрами черпай, из того обрезка набралось пару бутыльков, в этом бревне таких кусков тысячи, то есть из одного корня можно наварить бочку, а их на отмели четыре, и это она еще, судя по всему, не всё отдала. Рельсы к железной роще я ведь так и планировал, луковое дерево на клею, а для такого клей нужен не горшками, его придется варить чанами, вон, у теток на мыловарне, и, похоже, дело наконец сдвинулось.

— Куда записывать? — Корш, разумеется, стоял рядом с дощечкой, он на такой шум приходит раньше любопытных.

— Пока на склад, — отмахнулся я. — Всё сразу не переварим в любом случае, будем брать по кусочкам.

Посреди пруда ничего нового не всплывало, вода стояла гладкая и черная, и мужики, обсудив неожиданную новость, начали расходиться к кострам, а один из накрутчиков задержался у катушки и долго смотрел на четыре туши на отмели.

— Точно помню, у нее больше этих корешков было, — буркнул он. — Когда она тогда бесилась, их там столько шевелилось, что не сосчитать.

— Вот и я помню, — подтвердил я.

Всплыли же только четыре толстых, и это, скорее всего, самые старые, а мелочь, которой она шарила по отмелям, куда-то делась. Либо расстаться со всем она пока не успела и остальное выйдет само, либо отбросила всё сразу и тут же зарылась, и тогда прочие корни так и сидят под ней в иле, придавленные тушей.

У Эдвина бы уточнить, да вот незадача, ушел уже достаточно далеко. Ну и до весны просил не беспокоить, это тоже…

Проверять такое ночью палкой в черной воде я не рискнул, на всякий случай велел ничего в пруд не кидать и к берегу не лезть, а поглядим утром, за ночь она сама покажет, чего еще ей не жалко. Все четыре оттащили повыше, на жерди, чтобы не примерзли к грязи, и на этом мы разошлись.

Отмываться я пошел к себе, ила на мне после берега хватало, да и горячий душ после тяжелого дня даже Эдвин пропишет, если узнает о его существовании. Тер себя до скрипа, в прямом смысле, ладонь по чистой коже едет с писком, и заодно опробовал брусок с пенницей, который прихватил у теток с полки, они его варят для лазарета и для малышни, а мне самому до сих пор как-то не доводилось. Интересная штука, трешь его, а он даже не мылится, он взбивается, пена выходит плотной шапкой и не оседает, а глаза, что приятно, не ест.

Из этой пены голова сама вытащила следующую мысль, жидкое мыло, и сделать его, если подумать, проще твердого, наши тетки варят на золе, щелок там калийный, и ядро поэтому в конце приходится высаливать, иначе оно так и остается мягким. А нам именно такое и нужно, просто не солить, развести водой пожиже, и готово, хоть в бутыль разливай.

Загвоздка не в мыле, а в подаче, у нас дома оно жило в баночке с кнопкой, нажал, и порция легла в ладонь, а внутри сидит поршенек с двумя клапанами, и на такую мелочь я в здешних условиях угроблю неделю. Можно, конечно, обойтись узкогорлой посудиной, наклонил и налил, только льется тогда либо ничего, либо полкружки. А можно и тюбик придумать, чего уж, мягкая тара да дырочка, нажал, и вылезло сколько надо, кожа подойдет, а лучше тот тягучий сок с севера, из которого у меня в горшочке зреет резина. Отложил, пусть лежит в очереди вместе с остальным.