Инквизитор. Охотник на попаданцев 3 (СИ), стр. 48

А я сложил в копилку: старик приметил нас обоих ещё до всякого перехода. Смотрит фоном, походя, по сорокалетней привычке, как я сканирую людей в помещении.

К Павловску подъехали в начале пятого. Сам вокзал был очень необычен и, наверное, один такой на всю империю. Из окна было хорошо видно его здание: стеклянный купол, колонны, афишные тумбы, публика в шикарных нарядах, на открытой эстраде рассаживались музыканты.

— Павловский вокзал! — выдохнул кто-то из студентов. — По субботам опера, по средам балы.

— Тебе, Костик, на боевую практику. Отставить балы.

— Так я на обратном пути.

— На обратном пути ты будешь спать как убитый. Шестые сутки подряд.

— А кому он принадлежит-то? — спросил третий, укладывая на верхнюю полку чей-то упавший свёрток.

— Железным дорогам, кому ж ещё. Они и концерты устраивают, и оперу выписывают.

Я смотрел на купол, пока тот не ушёл из вида. Дорога и опера — казалось бы, не пришей кобыле хвост. А Пестов понимал, что строил, хотя наверняка его считали безумцем, когда он захотел соединить несоединимое. Это же был не просто вокзал, а место притяжения. Знать со всех колоний сама съезжалась к его перрону: балы, премьеры, летние сезоны. А где знать, там разговоры, сделки, сплетни, и все они стекались к хозяину дороги даром, по расписанию, круглый год. Умно. Настолько умно, что доверия к покойному князю у меня не прибавилось ни на грамм.

За Павловском спор о самолечении в глубине вагона выдохся, и к профессору подошли двое: один встал чуть позади и молчал, второй, рыжий, набрался духу за обоих.

— Иван Михайлович, а правда, что на этой практике можно открыть зоокинез? Говорят, в прошлом выпуске у Себастьянова…

— Зоокинез не открывают, голубчик, он сам открывается, — Полунин снял очки. — У одного мага жизни из трёх после перехода на четвёртый уровень владения источником. И это не поводок, как пишут в газетах, а мозг к мозгу: подминаете тварь под себя и держите, сколько сил хватит. Чем зверь крупнее и глупее, тем проще. Умного долго не удержите — сами оглупеете.

— А боевое применение?

— Оно для егерей и пограничных войск, — отрезал Полунин. — Но зоокинез можно использовать не только для боя, к примеру, вывозить пострадавших на крупной твари там, где машина не пройдёт. Остальное оставьте егерям.

К вечеру над дверью зажглось табло: «Портальный переход. Просьба оставаться на местах».

— Пойдём, — сказал я Марии, поднимаясь, пока мы ещё не въехали в портал. — Глянем крепёж. На переходах составы дёргает, а у нас канистры на мотоциклах.

Багажный вагон был в двух от нашего, посторонних не пускают, но сотрудник поезда лишь глянул на плащи и открыл двери без лишних слов. Внутри пахло бумагой и типографской краской. Я потянул ремни на «Урале» — держали как положено. Фиолетовая дымка вкатилась с головы состава, прошла сквозь нас и укатилась к хвосту. Контур над Марией вспыхнул и погас — на ту же долю секунды, сквозь ту же мёртвую тишину. Здесь его не видел никто, кроме меня и мотоциклов.

— Порядок, — я щёлкнул последним ремнём. — Идём.

Второй переход позади. Остался ещё один.

Ужинать пошли в вагон-ресторан, статус магистра к чему-то же должен обязывать. Белые скатерти, латунь, котлеты из курицы. Обратно шли, когда за окнами должно быть темно, но эта колония была с сюрпризом.

— Это что за?.. — Мария встала у окна в проходе.

Вдоль насыпи светилась трава — ровным зеленоватым светом, как циферблат командирских часов. По холмам деревья переливались разными оттенками голубого. Река догнала дорогу и пошла рядом, светясь слабым молочным блеском.

— «Ярцево». Здесь всё так: трава, лес, вода, мошкара. Местные ночью читают на улице без ламп. И сами подсвечиваются: еда-то здешняя. Поживи тут год, и кожа в темноте зеленцой отдавать начнёт.

— А днём?

— Увидишь ещё.

В «Орске» мох светился от прикосновения, и то верхушки. Здесь не требовалось трогать — горело само.

Из ресторана я прихватил десяток больших пирожков с капустой и на обратном пути выложил их на столик перед студентами: свои голодные студенческие годы помнишь долго, а на казённых харчах молодой организм не живёт, а выживает. Пирожки исчезли раньше, чем мы дошли до своих мест. Вслед мне смотрели с уважением, какого не всякий плащ добьётся. Через час вагон затих.

Спал я по-инквизиторски: полчаса сна, затем круг сканирующим взглядом по вагону, по фонам, по проходу, снова полчаса. Если в круге что-то менялось, просыпался окончательно и разбирался, что произошло. Привычка, выработанная годами выездов. Между кругами пересчитал в голове взятый с собой боезапас, затем прикинул время. Рапорт мой к этому часу наверняка прочло местное руководство, а следом и Евгений Анатольевич. Ему, небось, хватит стервозности поднять вокзальные кассы, и к завтрашнему обеду он будет знать, на какой поезд мы сели и в какую сторону уехали. Дальше касс его знание не дотянется, хотя, кто его знает, он же упрямый.

Ещё перед рассветом Мария проснулась и села прямо.

Солнце вышло из-за холмов, и свечение сдавалось ему по частям. Первой погасла река: молочное освещение погасло. Потом потух лес. Дольше всех держалась трава у самой насыпи. А как только первые прямые лучи осветили кромку, люминесцентная ночь закончилась разом. Остался обычный утренний мир: зелёная трава, серая вода, белый туман по низинам.

Мария смотрела, пока не погас последний отсвет. Я смотрел вместе с ней, любуясь причудой этого мира.

К последней станции перед порталом подошли утром. Городок у самого хребта: пакгаузы, водокачка, казармы пограничной стражи.

Пассажиры вагона выстроились в очередь к титану. Сорок студентов с кружками, мятые, зевающие. Табло мигнуло: «Портальный переход».

— Возьми кипятку на двоих, — я протянул Марии оба стакана.

Она взяла стаканы, глянула на табло, потом на меня и пошла в хвост вагона, в самую гущу студентов, которые тут же расступились перед ней.

Дымка прошла по составу, когда Маша наполняла кружки, прикрытая двадцатью источниками студентов. В таком хоре отдельный источник не выцепить и семёрке.

За окнами исчез день, поезд со всех сторон был окружён камнем. Портал выбросил состав прямо в туннель под горой, свет в вагоне пожелтел, и стук колёс загудел эхом от близких сводов. «Новоархангельск» начинался в пещере, внутри горы.

Своды уходили вверх, за пределы фонарей, вдоль перронов горели редкие лампы в проволочных намордниках, на соседних путях стояли два товарных состава и ещё один бронированный, в клёпках, с орудийной башней поверх вагона. Народу практически нет: лишь пара грузчиков, дежурный с флажком да патруль у больших ворот, ведущих наружу.

— Не удивляйтесь, — Полунин перехватил мой взгляд. — Новоархангельск давно не город, а крепость. Гарнизон да дорога. Семьи селят в «Ярцево», здесь только служат.

— Конечная! — прошёл по вагону проводник. — «Новоархангельск». Просьба освободить вагоны, состав в депо.

На перроне вышла заминка: студенты выгружались по-военному, саквояжи из рук в руки, счёт по головам, но сорок человек — это сорок человек. Мы с Полуниным встали вместе у выхода в проход.

— А вы, сударь, куда дальше, если не секрет?

— Расследование. В старом городе.

Он кивнул, не переспрашивая. Умение не задавать второй вопрос выдаёт человека, всю жизнь прослужившего при военных.

— А мы дальше в четвёртое кольцо миров, в «Братск». Вожу туда студентов два-три раза в год, полевой медицине нужна практика, а там есть на чём практиковаться. Неделю постоим при здешнем гарнизонном госпитале, подождём, пока вышлют корабль. Если понадобимся, то заходите, госпиталь в крепости один, не заблудитесь.

— Постараюсь не дать повода, мы всё-таки тоже медики, хоть и боевые.

— Да… — Полунин улыбнулся в бородку.

Он уже повернулся идти, так как затор из студентов начал рассасываться, и добавил, понизив голос:

— И вот ещё что… простите старику профессиональное любопытство. Сорок лет абитуриентов смотрю, привычка. При переходе, когда защита мигает, вижу, что у кого внутри. У барышни вашей дар редкостный. Такой источник я за службу встречал лишь дважды, и оба раза не у адептов четвёртого, а намного выше. Берегите её. Да и себя берегите, в вас тоже очень интересная комбинация магии. Никогда подобного не видел.