Инквизитор. Охотник на попаданцев 3 (СИ), стр. 32

Начиналась дикая земля, заросшая по пояс, в плетях лозы.

Бросил сканирующий щуп. В радиусе километра только мелкие грызуны и птицы.

Маша подкатила, встала рядом, заглушила «Иж».

— Полста вёрст — это сколько? — спросила она.

— Чуть больше полусотни километров, — я прикинул. — Верста чуть длиннее километра. На полусотне вёрст набежит, считай, ещё три километра.

Она кивнула, глянула вперёд, на бугры под выгоревшей травой.

— Хоть к вечеру по такому бездорожью доедем?

— Должны.

Соколов предлагал завтра утром, с подкреплением из местной полиции. Я отказался и теперь видел, что не зря.

На инквизиторском микроавтобусе точно бы не проехали, ведь он по сути что? Городская коробка, развозить плащи по присутственным местам. По такой дороге, а точнее, бездорожью, он не доехал бы даже досюда. Сел бы на брюхо.

Сюда если ехать, то только на внедорожной технике. Надеюсь, если что, Волков с Соколовым не сплохуют и возьмут именно её. Ну или землевика сюда надо.

Был бы тут Захар, мигом сделал бы узкую тропу для нас. Сразу вспомнилось, как тот легко поднимал из топи гать для нашего продвижения в «Орске».

Мы двинулись в путь и за час преодолели не больше шести километров. Лозу рвали колёсами, объезжали завалы бурелома, держали моторы на низах. По склонам тянулись промоины: дождь в этих местах редкий гость, но когда приходит, идёт стеной, и один ливень режет в глине борозду по колено.

Одна такая перерезала распадок поперёк — глубокая, с обрывистым ближним краем. Я повёл «Урал» вдоль неё, читая берег, где глина осыпалась, не съедешь, дальше круче, а вот у одинокого терновника склон сходил пологим языком, и на той стороне такой же, точно вода сама когда-то проложила брод.

Туда и взял.

Сзади рыкнул «Иж», качнулся и пошёл в ту же точку, к терновнику. Я не оборачивался, слышал по звуку: тот же спуск, без подсказки. Прочла берег так же.

М-да…

Бросил нить по фону Маши и не поймал ничего. Гладкая глухая пустота, нить ушла в неё и не вернулась. Как будто ожидал другого результата. Медальон ближнего круга её закрывал до донышка, даже пульс и дыхание не мог уловить.

В голову опять полезли мысли о доверии, но я отбросил. Решил, что доверяю, и точка.

На той стороне, у подножия глинистого ската, сочился из-под земли небольшой родничок. Остановились. Я ополоснул лицо, Маша размяла плечи, достала флягу и плоский свёрток — галеты, вяленое мясо. У меня в боковой сумке тоже лежала походная еда: пара банок консервов и сухари. Устроили перекус, заодно отдохнули.

Маша устроилась не вплотную, как сидела у костра на болоте, а поодаль, на отдельном камне. Между нами легло ровно то расстояние, на какое отодвигаются, когда есть о чём молчать. Я отметил это, как отмечаю всё, и придвигаться не стал.

Когда убирал провиант, рука случайно нащупала кожаный кисет в боковой сумке. Сжал его в кулаке, как это делал наставник. И почему-то сразу подумалось о Пономаренко, о рассказе Маши, как тот наводил справки про Захара и Анну.

Питерский трус, что теребит пуговицу на мундире, вдруг мало того что опять оказался у меня начальником, так ещё и полез выяснять про человека, которого Софья хвалила вполголоса, и про девчонку под охраной, какой удостаиваются единицы. На чьей стороне он играет, я так и не понял ни в Питере, ни тут. Но явно, что он не одиночка.

Ай… неважно. Он-то в Новогородске, а я тут, на полпути к цели.

Убрал кисет, застегнул сумку.

— Готова?

Маша кивнула, поправляя флягу на поясе.

— Тогда поехали.

Преодолели ещё десяток километров примерно за два часа. Солнце уже не так пекло, ещё часа четыре, и зайдёт.

Когда мы пересекли звериную тропу, я придержал «Урал».

Зверья в этих местах хватало: следы попадались на каждом склоне, и сканирование нет-нет да цепляло крупного хищника. Заслышав моторы, они уходили или вжимались в траву, притаившись. К следам я пригляделся бы и так. Но эта тропа была неправильной.

Зверь топчет дорожку как придётся, идёт где проще, потому звериные тропы петляют, ломаются, теряются. А эта не петляла. Тянулась ровно, одной плавной дугой, без рывков, будто её вели по лекалу, по большой окружности, в центре которой что-то есть.

— Что там? — Маша остановилась рядом.

— Тропа. Больно ровная для звериной.

Сканировать было нечего: на тропе пусто, в километре вокруг ни одного крупного зверя. Я отложил это туда же, к Пономаренко, и тронулся дальше.

За следующим холмом открылся бурьян по грудь, а в бурьяне — камень на камне.

Имение Пестовых. Вернее, то, что от него осталось: оплывшие фундаменты, обломок стены по пояс, заросший провал погреба, битый кирпич, в который вросла трава. Двести лет назад тут стоял дом старого рода. Теперь — холмики под лозой, и не сразу разберёшь, где двор, где крыльцо.

Я слез, прошёлся.

Чудно выходило. Пестовское целебное зелье первой помощи у меня в боковой сумке, лучшее из лучших. Пестовские экспрессы возили меня по кольцам, двести пятьдесят в час, минута опоздания — штраф машинисту. Пестовская антимагия лежит под учётом инквизиции. Целая империя на рельсах и в склянках. А тут, на земле, где этот род начинался, от него — трава да битый кирпич. Будто и не было.

На том наше путешествие могло и кончиться, но скан зацепил в полукилометре скопление крупных туш, а среди них на миг проступило что-то человеческое. Один силуэт, может, два. Проступило и тут же ушло, будто опять спряталось за защиту.

Проехать дальше в нужном направлении отсюда было невозможно: пошёл бурелом, валуны. Я заглушил, кивнул Маше.

Мотоциклы оставили в буреломе, под лозой и валежником. В трёх шагах не разглядишь. С собой — револьверы, рунные ножи, фляги с водой. Антимагические у каждого в патронташе, на поясе ещё мешочек с магическими кристаллами. Больше в драке ничего и не нужно.

Мы поднялись на гребень пешком, прячась за растительностью.

С гребня стал виден длинный пологий склон, сбегавший в лесистый распадок. И вот тут я лёг в траву.

Внизу, вписанная в самый склон, располагалась настоящая база.

Это были не развалины, а полноценные строения, только увидеть их сходу нельзя. Над всем лагерем растянута между столбами и стволами крупных деревьев маскировочная сеть. Она лежала широким пологом, от склона до склона, и сеть эту уже сплошь оплела лоза, затянула зелёным ковром, так что сверху, с дирижабля или самолёта, невозможно было разобрать ничего, кроме лесистого распадка. Кое-где сквозь сеть пропустили живые деревья: не рубили, давали разрастись, и кроны прикрывали крыши. Лес и лес.

Я прошёлся взглядом: длинная утоптанная полоса с правильными поворотами — полоса препятствий, ровные приземистые коробки под дёрном — казармы, плеши голой земли в масляных пятнах и колеях — стоянки для грузовиков.

Тренировочная база сектантов.

Они тренировались здесь. Гоняли людей и технику. А потом перестали: полосу препятствий уже затягивало травой, колеи оплывали, на плешах пробивался молодняк. Месяца полтора, не больше.

Только ушли отсюда не из-за облавы.

Брось они базу впопыхах, спасаясь, тут была бы разруха. А тут всё прибрано, укрыто, сеть цела, дёрн на крышах ровный. Так не бегут. Так сворачиваются загодя, по своей воле. И я, кажется, понимал, почему. С каждым годом в колониях всё гуще шли дирижабли да частные аэропланы; рано или поздно один из них прошёл бы низко над этим распадком, и кто-нибудь сверху углядел бы под зеленью строения. У дальних колоний небо над головой пустует больше: туда они лагерь, видно, и перенесли, подальше от чужих глаз.

Пробежался взглядом ещё раз. И заметил, что в глубине распадка, под зеленью, скрывалось что-то массивное. Сперва я принял это за холм, заросший гуще прочих, — зелёный курган неправильной рукотворной формы, слишком ровный в скатах. Я вгляделся, и под травой, под лозой, под слоем дёрна проступил контур: грани, сложенные из тёсаного камня, ушедшие в землю. Я насчитал восемь.