Инквизитор. Охотник на попаданцев 3 (СИ), стр. 29
Старуха долго смотрела на него перед тем как заговорила:
— Ночью. С той стороны, где картина и висела, — она поджала губы. — Дознание сказало, что из-за свечи. Я тогда совсем девчонкой ходила, но помню всё, как будто это было вчера. Свечей в той комнате на ночь не оставляли отродясь. И занялось крыло не с краю, не от печи, а снаружи, от той самой стены. Да кто ж девчонку слушал. Записали свечу, на том и закончили.
Соколов не ответил. Я заметил, как он отвёл взгляд к окну, и как у Насти вновь мигнул амулет.
— А место с картины, — подал я голос. — Храм. Где он стоял, знаете?
Старуха перевела глаза на меня. Что-то в ней колебнулось: пускать чужих так далеко в родовое она не привыкла. Но плащи, эмблемы и Соколов, который сейчас мягко давил изнутри, заставляя говорить правду, — она решилась.
— Отчего же не помнить? На картине храм. Это полдня пути в сторону «Михайловки», на старой пестовской меже. Туда роды и съезжались по большим праздникам, покуда Пестовы землю держали, — она качнула головой. — Только нет там давно ни храма, ни межи, ни самих Пестовых. Землю они продали ещё при моей прапрабабке. Угодья после отвели под заповедник. Закрытая территория. Там сейчас ни дорог, ни деревень поблизости, только зверьё всякое ходит.
Заповедник. Полста вёрст на северо-запад, старое имение Пестовых.
Я не переспросил и записывать не стал. Соколов тоже молчал, только глянул на меня — коротко, без выражения. А старуха, поглядев на наши лица, вдруг поняла больше, чем сказала вслух, и плотнее свела губы, жалея, что проговорилась.
— Благодарю вас, — сказал Соколов.
Дверь захлопнулась, но от неё старуха не отошла: я ловил по ту сторону частый, сбитый пульс. Она напугалась.
Надо поскорее проверить это место, солнце уже почти в зените, скоро полдень.
Я сел на «Урал», Настя пристроилась сзади, руки — снова на бока. Соколов с Волковым полезли в микроавтобус, практикант держал дверь. Не успел я завести двигатель, как из-за ворот донёсся рокот. Мотоцикл въехал в открытые ворота и, сбавив ход в тридцати метрах, докатил до нас на холостых, встал. Двигатель смолк.
Взгляд по привычке ушёл к машине раньше, чем к человеку. Переделанный «Иж Планета Спорт»: удлинённая вилка, переваренный кронштейн глушителя. Пашина работа.
Нить по фону я бросил раньше, чем подумал.
И не поймал ничего. Ни барьера, ни серой завесы, ни чужих мысли наверху — ничего. Гладкая плотная пустота, нить ушла в неё и не вернулась, точно я мазнул ладонью по стеклу. Так не глушит ни один гражданский амулет. Так не глушит почти ничего, кроме…
Красная кожа, без блеска. Шлема нет. Волосы растрепало на ветру, светлые, почти белые на солнце.
Мария поставила мотоцикл на подножку, сняла одну перчатку. Вторую.
Взгляд Черкасовой прошёл мимо меня — на руки Насти, сомкнутые на моём поясе.
И остановился.
Канал не открылся. Фон молчал. Она стояла, сжав снятую перчатку в кулаке, и не говорила, а я абсолютно ничего не мог прочесть.
Глава 14
Интерлюдия. Мария.
Ворота были открыты, и я въехала, не сбавляя.
Двор Черемшиных оказался невелик: шагов сто от въезда до крыльца имения, по кругу старая каменная стена высотой в два этажа. Кладка местами просела, но отремонтирована, и в целом стена была хороша: выдержит не одну волну тварей, если понадобится. Я отметила это раньше, чем сообразила, зачем.
Посередине двора стоял фонтанчик — низкая чаша из светлого камня, вода едва переливалась через край и стекала по тёмному боку, оставляя на плитах влажный язык. Вокруг чаши шла дорожка из плоских плит, а рядом посажены цветы. Олеандр розовый, уже увядший по краю от жары. Кусты лаванды. Плети чего-то вьющегося, лиловые. Сладко пахло цветами, нагретой землёй, эвкалиптом, что в этих краях лезет в нос с самого утра. В кустах, не смолкая, звенели цикады.
У крыльца имения стоял серый микроавтобус и «Урал». На мотоцикле сидел он.
Я объехала фонтанчик по дорожке и встала напротив — мотоцикл к мотоциклу, не доехав шагов десяти. Так, чтобы видеть лицо Игоря.
Пять душ во дворе. Старик курил, сидя в микроавтобусе с открытой дверью. Волков застыл у капота, щурясь на солнце. Практикант в сером плаще возился на водительском. Воронов — передо мной.
И за ним — ещё одна.
Девушка сидела позади, в светлом дорожном платье. Руки — у Игоря на животе, сомкнуты. Лица я не видела, только эти две руки, обхватившие его кольцом: спокойно, без напряжения, по-домашнему, будто им там самое место.
Я их считала, как считываю всё. Тонкие пальцы, без мозолей. Платье дорожное, ткань дорогая. Источник полный, до краёв, и воздух вокруг неё лежал послушно, без единой складки: воздушница, сильная, держит легко, сама того не замечая.
А у меня под рёбрами сорвалось с крючка и пошло вниз.
И я не поняла, что это. Вот честно, не поняла. Знала только, что две чужие руки на его животе задели меня так, как не задевал ни один клинок за всю недолгую службу. Сильно. До холода в кончиках пальцев.
«Урал» под ним всё это время ровно урчал на холостых. Воронов собрался уезжать, да я не дала. Сейчас он опустил руку, и мотор смолк. Стало слышно фонтанчик. Девушка рук не убрала.
Я поставила мотоцикл на подножку, поправила прядь, лезшую в глаза.
Перчатка в кулаке смялась сама.
Ревную? Я?
Вот ещё!
Мне-то что? Подвёз попутчицу, дело житейское. Магистр-инквизитор по особым поручениям, ему положено возить кого надо, хоть весь Серов на багажник сажай. Я отвернулась к дорожным сумкам, поправила ремень на одной, дёрнула застёжку, как будто не видела, что она застёгнута.
Пальцы не слушались.
Жарко. Солнце висело почти в зените, било в затылок, грело красную кожу моего дорожного костюма. Пахло горячей пылью и разогретым металлом. Я держала глаза на пряжке и дышала как учили: вдох на четыре, задержать, выдох на восемь. Считать. Когда считаешь — не чувствуешь.
Считалось плохо.
Тепло поднималось от земли, от нагретого бака, ложилось на лицо. И в нём проступал тот вечер. Низкий свет над столом, оплывшая на треть свеча, запотевший графин, где ещё плескалось на самом дне.
Трактир отставного инквизитора, недалеко от управления. Свои, чёрные плащи, никто ни от кого не шарахается. Волков в третий раз гнал про одержимого в котельной: тот с каждым разом прыгал всё дальше, как лосось на нересте. Паша раскладывал ровными рядами грибы на тарелке и вставлял, что в прошлый раз Димка обходился лестничным пролётом, без всякой котельной. Я смеялась. Пётр подкладывал себе рыбу и поглядывал на всех тёплым сытым взглядом кота у печки.
А я считала. Куда без этого? Двое моих за столом: Пётр и он. Кто сколько выпил, у кого что в источнике, где у каждого нож. Просчитанный стол и зал. Следила за входом.
Под конец Пётр придержал Воронова за локоть и увёл от стола к окну, в дальнюю часть зала, где гомон потише. О чём говорит наставник с учеником вполголоса, у окна, нет-нет, да поглядывая на тебя, — догадаться нетрудно. «Присмотри за девчонкой». Что-нибудь такое.
И вот тут, через весь зал, через дым и столы, я спиной поймала его взгляд. Запрокинула голову от Диминой очередной чуши — и обернулась раньше, чем сообразила, зачем.
Он смотрел на меня. От окна.
Воронов отвёл первым. И я отвернулась, и ещё с полминуты сидела пунцовая, делая вид, что слушаю Диму.
Пётр уехал ночным поездом, простились сухо. К двум ночи утёк Киселёв, следом Волков — ему в пять с Соколовым на склад. Потрепал меня по плечу на ходу, ушёл.
Мы остались вдвоём.
Свеча оплыла. Я смотрела на напарника, он на меня. И где-то на самом краю, тихо, открылся канал — с его стороны, не с моей. Я бы не решилась.
«Поздно уже».
«Поздно».
Вот тут бы и встать. Попрощаться и разойтись по номерам, как сто раз до того.
Я ведь знаю, как это делается, не дура.
Знаю, как закончить вечер у самого порога, мягко, чтобы человек и не понял, что его придержали, и не обиделся. Пожелать спокойной ночи и уйти к себе. Я и в инквизиции не так давно, пары месяцев нет, как нам с подругой выдали коричневые плащи. Отступать вовремя умела задолго до всякой службы. Каждый вдох у меня размечен, каждый удар сердца под счёт. Даже пульс при первом рукопожатии я отпустила тогда с задержкой, чтоб не выдал лишнего. Лицо ровное, дыхание ровное, ничего своего наружу. Так живут, когда нельзя иначе.