Киноманьяк 4 (СИ), стр. 75

Я выехал на трассу: дорога тут шла вдоль воды, поднималась по склону, а потом уходила за гребень. Гринберг лично расставил камеры, подготовил все. Тогда-то все и началось. Я надел защиту и пристегнулся.

Дали сигнал. Я выжал сцепление и тронулся, багги рванулась вперед по утрамбованной земле, подпрыгивая на мелких неровностях. Я набрал скорость, проехал мимо одной камеры, мимо второй и двинул тачку к подъему. Стекла в машине не было, ветер ревел и резал мое лицо.

На крутом повороте я чуть сбросил газ, выходя из заноса, потом снова надавил на педаль, и задние колеса заскользили по гравию. Багги дернулась в сторону, и мне пришлось чуть довернуть руль, чтобы удержаться на дороге.

Ничего сложного.

А когда я поднялся на мыс, передо мной пробежало какое-то животное. Я отчетливо увидел коричневую шкуру с белым пятном, рога, маленькие черные глазки.

Резко вывернул руль. Заднюю ось повело по сыпучей земле, я отпустил газ, что было сил вдавил тормоз, но машина уже летела вперед. Передние колеса оторвались от земли, багги взлетел вверх.

На секунду перед глазами мелькнуло черное небо, а потом я увидел темную поверхность воды, которая быстро приближалась. Меня передернуло от страха, я боялся воды, я не хотел в нее. Я не смог даже вдохнуть.

Машина столкнулась с морской гладью, раздался громкий плеск, холодная вода окатила меня, и мое тело будто парализовало. Несколько секунд я просто сидел, вцепившись в руль, пока машина погружалась все глубже и глубже. Потом все-таки схватился за ремень, рванул его, выбрался из машины и поплыл вверх.

Я греб и греб, пытаясь выбраться на поверхность, тело билось в судороге, легкие жгло от недостатка кислорода.

На секунду мне показалось, что я вижу звездное небо, а потом его сменила темнота.

Глава 26

Возвращение героя

Послышался звук стекающей воды. Капли стучали по пластику.

По моему лицу кто-то провел мокрой губкой, теплые ручейки побежали по коже, щекоча нервы.

Я открыл глаза, это оказалось непросто — веки будто отяжелели. Мир передо мной казался размытым, неявным, много ослепительно белого цвета. Но затем глаза привыкли, и я понял, что лежу в больнице. Абсолютно голый.

Надо мной стоял медбрат с желтой губкой. Он еще не заметил, что я открыл глаза, и продолжал мыть меня. Поднял мне руку и протер губкой локоть. Я попробовал шевельнуть пальцами, но они онемели, как и все мое тело.

Постепенно ко мне вернулось осязание и прочие чувства. Мне вдруг резко стало холодно, и тело задрожало, покрываясь мурашками.

Медик убрал куда-то губку, взял полотенце, поднес его к моему лицу и замер.

— Ой, — сказал он, когда наши взгляды пересеклись. — Ой. Сестра! — крикнул он. — Саша, он очнулся! Слышишь меня⁈ Иди сюда!

Вскоре меня одели и причесали, в палате открыло окно, впустив свежий осенний воздух. От меня отсоединили аппарат жизнеобеспечения, и бесконечный ритмичный писк затих. По телевизору, подвешенному над потолком, почти беззвучно транслировался эфир телеканала «Культура».

— Вы уже можете говорить, Федор Егорович? — спросил меня доктор. Он стоял у кушетки и очень довольно улыбался. Говорил он заботливо.

— Да… — слова давались мне с трудом, язык поначалу был окоченевшим, но постепенно мышца расслаблялась и теперь обрела прежнюю гибкость. — Могу говорить…

— Вы помните, как здесь оказались?

— Я… упал в море. На съемках клипа.

— К сожалению, это правда, — доктор присел на край моей кровати, скрипнули пружины. — Вы провели в коме полгода. Сегодня 2 ноября 2026 года.

— Полгода?

— Да. Вам очень повезло с друзьями. Вы находитесь в лучшей клинике для людей, попавших в… вегетативное состояние.

— Но я же не овощ.

— Да, но вы были в коме. И, знаете, с позволения ваших родных мы изучали ваш мозг. Он оказался очень интересным, очень нетипичный случай. Вам интересно узнать?

— Давайте.

— Показатели вашей мозговой активности свидетельствовали о том, что вы бодрствуете. Это необычно, тело в коме — а мозг сохранял активность, сигнализируя о сильных эмоциях и о постоянном движении, что интересно. Мозг думал, что вы напрягаете мышцы, ходите и бегаете. Удивительно. Вы стали предметом для нескольких научных диссертаций и теорий, должен вам сказать, весьма и весьма интересных. Расскажите, что вы помните?

— Я помню… — я отвел взгляд от внимательных глаз доктора и посмотрел в окно. Из-за туч пробивался солнечный свет, шел мелкий дождь вперемешку со снегом.

Что я помню? Передо мной пролетели пять сложных, но по-своему счастливых лет в Америке. Нью-Йорк, Майами, дом в Северном Голливуде, постоянно улыбающийся Крис и замкнувшийся в себе Мартин. Британская Колумбия. Оскар, провалы в памяти, «Терминаторы»… И падение в море.

— Снился бред. Я был актером, которого никогда не существовало.

— Актером? Это логично, логично, — доктор записал что-то в планшете. Рядом лежал диктофон, он записывал меня. — Какой актер?

— Я же говорю, его никогда не существовало. Я выдумал его.

— И все-таки? Мы стоим, возможно, на пороге нового научного открытия. Важны любые подробности.

— Его звали… — в горле пересохло. Как же странно говорить это вслух. — Джошуа Клейтон.

— Клейтон? Да, я его знаю.

— Знаете? — я повернул голову и снова посмотрел на врача. — Джоша Клейтона?

— Я не большой знаток кино. Но он, кажется, снимался в «Терминаторах», верно?

У меня пропал дар речи.

— Я все еще сплю?

— Вы пока отдохните, мой дорогой. Скоро будет обед, я попрошу принести вам немного настоящей еды.

— Когда меня выпишут? Вы же не собираетесь меня держать здесь вечно и изучать?

— Нет, конечно нет. Не волнуйтесь. Наслаждайтесь пока новой жизнью, очень редко людям выпадает второй шанс.

— А третий?

Доктор улыбнулся.

— А третий — почти никогда.

Я провел в клинике неделю. Проходил реабилитацию: ходил по беговой дорожке и занимался на тренажерах — мне выписали курс оздоровительной физкультуры. С меня постоянно снимали новые показания, подключая к каким-то приборам, а затем подолгу расспрашивали об увиденном.

Я рассказал очень многое, но не все. Не касался личной жизни Джошуа, только съемок. Особенно интересно врачам было послушать об «Отпоре», потому что в открытых источниках информации о производстве этого фильма нет, никто и никогда не сообщал таких подробностей ни в книгах, ни в интервью.

Как выяснилось, врачи знают и о Мартине Гловере, и Джеймсе Кларке, и о Розе Блэквуд, и много о ком еще. И это означало ровно две взаимоисключающие вещи: либо я все еще находился в коме. Либо я изменил историю, прямо как в фильме «Назад в будущее».

Неясным оставалось, почему я провел в коме полгода, а мой мозг в мельчайших подробностях увидел сразу пять лет, запомнив чуть ли не каждый день Клейтона.

Впрочем, я сразу понял, что всерьез мне никто не верит. Доктор сразу нашел объяснение моим словам:

— Это стандартно для людей, выходящих из комы. Они видят жизнь своих любимых актеров. Само собой, они знают их биографию, смотрели фильмы с их участием — и многое другое. А пробелы в знаниях закрывает фантазия. В вашем случае — не слишком убедительная, господин Елизаров. Сложно поверить, что «Отпор» снимался в столь кошмарных условиях.

— Да, понимаю, — кивнул я. — Это и правда было полным безумием.

В итоге меня выписали. Выдали вещи и отправили на выход под аплодисменты персонала. В тот день меня окружили атмосферой радости, ведь редко кто покидает стены этой клиники. Но я счастья не испытывал, настроение у меня было до жути подавленное.

Добираться до дома на своих двоих мне не пришлось: мне вызвали такси. Не за счет клиники — за счет моих меценатов, которые оплачивали пребывание здесь. Каждый день моего лечения стоил больше двадцати тысяч рублей. Я спросил, кто оказался столь щедрым, и получил невнятный ответ: «это люди из вашей профессии». Так что я сразу понял, что речь идет о моих коллегах, профсоюзе и, наверное, киностудии.